Александр Авраменко 
Стальная дуга

Братья Столяровы – 3

http://zhurnal.lib.ru/
Аннотация

Главные герои книги: два брата — летчик-штурмовик и танкист сражались на фронте с первого дня войны. Они чудом выжили в огненном сорок первом. Они научились воевать в кровавом сорок втором. И теперь — горе врагу, посягнувшем на нашу Родину! Настал год 1943. Переломный год Великой Отечественной войны. Великий год русской воинской славы. Армия Паулюса уже разгромлена и пленена под Сталинградом. Впереди — Харьков и Курск. Впереди — Огненная дуга. Стальная дуга, на которой мы сломали хребет фашистской гадине!

Александр Авраменко
СТАЛЬНАЯ ДУГА

Переломный сорок третий…
Книга 3

1943 год являлся переломным во всей истории Великой Отечественной Войны. В этом году мы поняли, что Победа будет за нами. До этого мы только верили в это…
И.В. Сталин. Из речи на банкете в честь Победы над Фашистской Германией.

Глава 1

Метель разбушевалась не на шутку. Майор Столяров, командир первого батальона специального полка тяжёлых танков выглянул из башенного люка. К темноте январского вечера прибавилась сплошная белая пелена, косо несущаяся над промороженной до звона землёй. Горсть колючих снежинок ударила прямо в глаза, высекая слёзы. Александр протёр двупалой армейской варежкой лицо и выругался про себя. «Не видно ни зги!».
— Включить фары…
Но яркий свет, ударивший из-за рифлёного стекла облегчения не добавил. Наоборот, стало ещё хуже: отражаясь в беспорядочной круговерти кристаллов, лучи просто слепили, лишая все попытки рассмотреть путь всяческого смысла. Майор нырнул вниз, в тепло боевого отделения громадного английского «Черчилля» и выдохнул в ТПУ:
— Ну, его, к чёрту! Туши фары, Олег, вообще ничего не видно! Как ты только рулишь?
В шлемофоне раздался басовитый добродушный смешок:
— Я, товарищ майор, на ощупь иду. По компасу.
— Иди-иди. Только не заблудись, Сусанин!
Экипаж раскатился смехом, в котором выделялся грудной голос радиотелеграфистки…
Команда майора Столярова образовалась случайно. В жарких кровавых боях лета сорок второго года наши части в Донских степях истекали кровью под напором немецкой военной машины и, неся страшные потери, откатывались к Сталинграду. Потеряв свой экипаж, оставивший майора, когда закончилось горючее, Александр смог найти выход. Он заправил дизель «КВ-1», на котором воевал тогда, обнаруженным в брошенной автоколонне спиртом, и вывел боевую машину к своим. Но просачивающиеся в боевое отделение танка пары алкоголя сыграли с ним плохую шутку — майор просто отравился ими. Задержанный заградительным отрядом, едва не был расстрелян за пьянство и дезертирство. Спасли его подобранные в качестве десанта бойцы, разъяснившие командовавшему политруку ситуацию. Пока майор приходил в себя, заградотрядники сформировали для него экипаж из случайных отступающих бойцов. Но, на удивление всем, это было попадание в десятку: великолепный механик-водитель от Бога. Снайпер наводчик, обладающий орлиным зрением. Богатырской силы заряжающий. И девушка — радиотелеграфист, способная различить в хаосе эфира нужную станцию, каким бы слабым не был сигнал. Сам Александр Столяров был кадровым военным. Отец его — бывший военный инженер царской армии, воевавший когда-то в Особом экспедиционном корпусе во Франции. Начинал службу, тогда ещё юный лейтенант, на Финской Войне 1939 — 40-ого года. 22 июня 1941 года встретил в Западном Особом Округе, угодив со своим батальоном средних танков «Т-28» на самое острие немецкого таранного удара.
Горькие дороги отступления. Госпитали. Зыбкая грань между жизнью и смертью. Затем — вновь, вперёд, на врага! Приходилось выходить из окружения, выполнять бездарные приказы высшего командования, платя собственной кровью за «победные» реляции. Драться в пехотном строю и прикрытом бронёй. На советских и трофейных танках. Всякое было. Перелом наступил в Сталинграде. Пятёрка Столярова, потеряв свою очередную машину, стал штурмовой группой, наводившей ужас на немцев. Имя майора служило паролем для настоящих защитников города…
Но кто знает, уцелел бы «экипаж машины боевой» в лютых каждодневных сражениях за каждый этаж, каждый дом, каждую улицу полностью разрушенного города, если бы не приказ Верховного Командующего об отзыве всех танкистов для использования по назначению. Если ты танкист — так воюй на танке! И, получив новое назначение, боевая пятёрка вновь села под броню. Вначале — трофейный «T-IV», потом — ленд-лизовский «Черчилль»… Они прорвались через позиции румын и замкнули кольцо вокруг Шестой армии немцев под командованием тогда ёщё генерала фон Паулюса. И теперь настало время её разгрома. Операция «Кольцо» вступала в завершающую фазу. Предстояло ликвидировать окружённую группировку врага. Сейчас батальон майора перебазировался на внутренний фас кольца окружения. Предстоял бросок почти на сто километров. Угроза прорыва немцев к сидящим в котле была ликвидирована. Врага отбросили почти на сто пятьдесят километров в жестоких сражениях на реке Мышкове и Дону. Предстояло теперь ликвидировать шестую армию немцев. Почти 90 000 солдат. Восьмого января 1943 года Советское командование, желая избежать ненужных жертв, отправило к окружённым парламентёра. Но ультиматум был отвергнут. Командование врага верило обещаниям своего фюрера, обещавшего их спасти. И надо отдать и должное — Гитлер и его приспешники делали всё, чтобы сдержать своё слово. Другое дело, что возможности у них были теперь ограничены. Рейхсмаршал люфтваффе Геринг обещал своему обожаемому Фюреру, что окружённые под Сталинградом части не будут нуждаться ни в чём. Он обещал устроить снабжение по воздуху. На аэродромы Тацинская, Морозово и Миллерово была отправлена вся авиация, которую только можно было собрать без ущерба для Рейха. Сотни устаревших трёхмоторных «Ю-52», огромные неуклюжие «Ме-323», ранее снабжавшие Роммеля в Африке. Прибыли даже откровенно неудачные «Хе-177», которые несли ужасающие потери от собственных двигателей. Использовались и обычные фронтовые «Ю-88» и «Хе-111», итальянские «Спарвиеро» и четыре трофейных американских «Б-17». Словом, всё, что могло летать и перевозить какой-либо груз старалось облегчить участь осаждённых. Но Адольф не учитывал главное — Красную Армию. Советские войска, которых поддерживал прочный тыл, смогли накопить силы для того, чтобы вначале не только разбить немцев под Сталинградом, но и нанести ряд ударов такой мощи, что поражение вермахта превзошло даже катастрофу под Москвой… Теперь не приходилось экономить патроны и снаряды, в достатке было продовольствие, топливо, техника. Заработали на полную мощь уральские заводы. Тыл давал фронту всё, что требовалось. Оживились немного и союзники: им удалось найти новые пути сообщения через Иран и Аляску, откуда полным ходом поступали автотранспорт, самолёты, бронетехника. Да и Северный Путь, как британцы называли трассу поставок из Англии через Мурманск и Архангельск, тоже был налажен. Конвои теперь ходили под прикрытием авианосцев и подводных лодок, к тому же и техника шагнула вперёд. Более совершенные сонары гораздо легче обнаруживали «волчьи стаи» немецких подводных лодок, а военное прикрытие поднялось на новую высоту. Британские моряки всеми силами пытались смыть позор «PQ-17»…
Таково было состояние огромного советско-германского фронта, протянувшегося кровавой линией окопов и полей сражений от Баренцева до Чёрного морей, в начале 1943 года. Но было и кое-что ещё — впервые Германии был нанесён ужасающий удар такой мощи! Советский солдат, наконец, поверил в себя, воспрянул духом. К Новому Году из армии были, в основном удалены или сдались в плен приспособленцы, бездарности, любители доносов и трусы. Практически, почти все командные должности заняли люди, которые умели воевать. Прошедшие жесточайшую школу боёв в 1941 и 1942 годах, получившие звания благодаря собственным способностям и умению, а не мохнатым лапам высокопоставленных родственников и соплеменников. И это была уже другая война, что и показал Сталинград. Пусть ещё потери были слишком велики, но уже зимой всё стало по другому…
— Таня, что-нибудь в эфире есть?
— Никак нет, товарищ майор. Пусто. Один фон, да лётчики, видно, трепятся. Хотите послушать? Я переключу.
— Не надо. Слушай дальше…
Александр задумался. Батальон медленно продвигался к указанным командиром полка позициям. Тяжёлые неуклюжие «Черчилли» просто технически были не в состоянии развить более-менее приличную скорость. Обычно командование это учитывало, и составляло из машин этой марки особые подразделения — тяжёлые полки прорыва, использующиеся на самых опасных направлениях. Почему же теперь его ребят оторвали от остальных и бросили назад, в Сталинград? Неужели немцы решили пойти на прорыв? Тогда придётся тяжело. Он сам жёг фашистские танки на улицах города. И делать это удавалось намного легче, чем на полях сражений. Разрушенные здания помогали успешно маскироваться, наносить мгновенный удар, уничтожающий врага, а затем без особых проблем и, главное, не теряя своих, уходить подвалами и подземными коммуникациями в расположение наших войск… Так в чём же причина? Непонятно. Танкист полез в карман и выудил на свет самодельный портсигар, изготовленный из куска дюраля от сбитого фашистского самолёта. На командирский паёк выдали папиросы «Гвардейские». Красная картонная пачка со значком. Но у неё имелся один недостаток — красила она в свой цвет всё, на чём лежала. Да и сам табак был паршивый, горло драл не хуже наждака. Но что делать — в тылу трофеями не разжиться. А местное население немцы с союзниками ободрали хуже, чем Сидорову козу…
— Приближаемся, товарищ майор!
Голос механика-водителя отвлёк Александра от размышлений. И точно — в перископе замелькали снежные брустверы зенитных орудий авиационной блокады. Множество 85-мм орудий стояло на пути пролёта транспортников. Пресекая их попытки доставить продовольствие, топливо и боеприпасы Паулюсу. Столяров вновь открыл люк и высунулся наружу. Ему повезло — на дороге стояла регулировщица.
— Олег, притормози на секунду.
— Есть.
Неуклюжая махина замерла точно напротив укутанной в ватник девушки.
— Здорово, красавица!
— Здравствуйте, коль не шутите, товарищ танкист!
— А где мне найти «хозяйство Лобачёва»?
— Направо вам, товарищ танкист.
— Спасибо, красавица!
Майор вновь нырнул внутрь.
— Направо поворачивай, Олег.
— Понял…
Двигатель глухо рыкнул, и мягко покачиваясь на тележках, танк медленно пополз в указанном направлении…
Указатель с наспех выполненной надписью они заметили через два километра. Весь путь был забит войсками: спешили вдоль обочин лыжники, одетые в маскхалаты. Ползли трёхосные американские «студебеккеры», таща за собой на прицепе множество орудий. Пробивали себе путь по снегу гвардейские миномёты на шасси лёгких «Т-60» и «Т-70». По проложенной ими колее маршировала «царица полей». Бойцы не были похожи на тех наспех обученных и полуголодных призывников лета сорок второго. Это шли ветераны. Умелые, обстрелянные, опытные воины, знающие цену своему умению. И это — радовало и внушало надежду на удачное завершение операции по уничтожению окружённой группировки.

Глава 2

— Что он делает? Что он делает?!
Парящий штурмовик заложил крутой вираж, в последней попытке попасть на взлётную полосу, но неудачно — болтающийся на честном слове элерон вывалился из держателей и, неуклюже переворачиваясь в воздухе, ринулся к земле. Кто-то. не выдержав, отвернулся — наступала агония. Следом блеснули в неярком зимнем солнце рассыпающиеся тяги, вывалилась стойка шасси, блеснул шлейф бензина, и перевернувшись, «Ил-2» камнем пошёл вниз. Ещё мгновение, и вспух огромный фонтан снега, через который блеснуло холодное пламя…
Они стояли возле почерневшей воронки, обнажив головы, несмотря на лютый мороз. На дне кратера ещё блестели оплавленные куски металла, торчали изуродованные огнём куски рыжих от окалины тросов.
— Замполит…
— Здесь я. товарищ командир…
— Похоронку я сам напишу.
— А может я, товарищ подполковник?
— Нет. Я сам… И распорядитесь, чтобы приготовили всё к похоронам.
— Но, товарищ командир… Здесь же и хоронить нечего…
Подполковник Медведев рывком повернулся к замполиту полка, ковыряющему ногой куски оплавленной брони и вперился в него пылающим взглядом такой силы, что тот невольно отшатнулся.
— Нечего, говоришь?!!! Лётчик для тебя — что-то?! Пиши рапорт, майор. Сам пиши, пока я тебя не шлёпнул прямо тут, сволочь! Чем быстрее ты уберёшься отсюда, скотина, тем дольше проживёшь, понял?!!!
Его голос сорвался на рык, глаза налились кровью, но выскочивший из толпы широкоплечий лётчик успел ухватить командира за плечи и оттащить в сторону, бросив замполиту на ходу:
— Уходи прочь, быстрее, и мой тебе совет, сделай, как Фёдор Иваныч сказал, а то не поздоровится тебе!
Майор Лопуховский, недавно назначенный заместителем командира полка по политической работе и воспитанию, беспомощно оглядел собравшихся вокруг пилотов. Все смотрели на него с ненавистью.
— Товарищи… Ребята… Я же не со зла… Я не подумал…
— Уходи от нас, майор. Тебе Столяров правильно посоветовал. Если командир тебя не шлёпнет, мы ночью придавим. И запомни, майор. Теперь ты знаешь, почему лётчиков хоронят в закрытых гробах…
Глухой голос смолк. Натан даже не разобрал, кто из пилотов говорил с ним, но почему то ему стало жутко. Не разбирая дороги, спотыкаясь на кочках и колдобинах, со всех ног он бросился в свою землянку. Перо цеплялось за шероховатости, брызгало чернилами, но всё же рапорт о переводе в другую часть вышел разборчивым. Полетели в фанерный чемодан немудрёные пожитки, Натан Лопуховский торопился, как никогда в жизни. Набросил на себя шинель, поправил ушанку, и, сжимая в одной руке рапорт, в другой — чемоданчик с вещами, с сожалением осмотрел напоследок уютную тёплую землянку, так нравившуюся ему, двинулся к выходу… Странное дело — все, кто встречался ему по пути, смотрели на замполита, точнее, уже бывшего замполита, как на пустое место. Ему даже не отдавали честь, и никакого желания требовать соблюдения Устава у майора не возникало. Может, потому что следом шествовали две молчаливые фигуры, а может, он уже начал осознавать, что сотворил своей неосторожной фразой о погибшем экипаже… В штабной землянке было пусто, только дежурный.
— Мне бы командира…
— Рапорт принесли?
— Так точно…
В дежурном по полку замполит узнал того самого майора Столярова, который дал ему совет удирать из части.
— Давайте сюда.
Принял бумагу, краем глаза пробежал по кривым, неровно прыгающим строчкам, затем молча прошёл в отгороженный отсек, где обитал Медведев. Через мгновение вышел:
— Вы свободны, майор. Ваша просьба удовлетворена. Можете отправляться в политотдел дивизии хоть сию секунду.
Столяров вновь уселся за стул, но, видя, что замполит стоит недвижимо, нехотя спросил:
— Что-то ещё?
— Да… Если можно, ответьте на один вопрос.
— Хорошо. Задавайте.
— Почему командир так среагировал? Я же не со зла…
Владимир Столяров от неожиданности даже опешил, но потом справился с замешательством.
— Неужели вы не поняли?! Вы НЕ ЗАХОТЕЛИ ХОРОНИТЬ ПАВШИХ ЗА РОДИНУ!
— Но от них же ничего не осталось! ЧТО мы могли похоронить?
Майор шумно выдохнул воздух, пытаясь сдержаться:
— Вы думаете, что в тех могилах, которыми усеян боевой путь нашего полка, МНОГО погибших? Нет… Но мы не можем, и не должны никому отказывать в ПАМЯТИ выживших, и тех, кто придёт после нас. Ясно вам, майор Лопуховский?
Теперь он понял. Понял, какую фатальную для своей карьеры ошибку совершил. Первая самостоятельная должность, и такой конфуз в первую же неделю на ней. Наверняка и штаб дивизии уже доложили… Бывший замполит развернулся и вышел прочь, оставив за собой клуб пара…
Сменившись, Владимир вернулся домой. Здоровенный чёрный кот при виде входящего лётчика выгнул спину и довольно заурчал, затем неторопливо прошествовал к ногам и стал тереться об унты боком. Майор Столяров наклонился, ласково почесал животному спину.
— Соскучился, зверь?
Животное тихо мяукнуло в ответ и сев на широченный лохматый хвост выжидательно уставилось прямо в глаза лётчика. Тот усмехнулся и извлёк из кармана полушубка завёрнутый в газету свёрток.
— Учуял, фриц? Ладно, лопай.
В самодельную плошку легла селёдка. И кот, вздыбив шерсть на загривке, с довольным урчанием впился зубами в добычу. Майор же, сменив унты на обрезанные валенки, прошёл из коридора в комнату. Там ярко горела на столе семилинейная керосиновая лампа, пыхтел горячий самовар. Вкусно пахло из укутанного в старый ватник котелка.
— О, Володья, ты фернулся? Я так рата.
— Ладно, Гера. Оставим. У нас опять экипаж погиб при посадке.
Девушка внимательно посмотрела на него и молча села на ящик, играющий роль стула.
— Это не есть всё. Что ещё?
— Да замполит наш новый. ТАКОЕ сморозил! Удивляюсь, как его Фёдор Иваныч на месте не шлёпнул… Ну, дело прошлое. Топает сейчас майор Лопуховский к новому месту службы. Пешочком. Может, и дойдёт. Медведев заставил того рапорт о переводе написать.
— Гут. Я рата. Ты кушай, Волотья, кушай. Пока всё тёплое.
— Спасибо, солнышко. Заботливая ты у меня…
Гертруда Шрамм была действительно немкой. Её отец, германский коммунист Вилли Шрамм попал в концлагерь, откуда уже не вышел, а девушка, чтобы уцелеть, была вынуждена сменить фамилию и имя, а затем завербоваться в вермахт. При первой же возможности она перешла на сторону Красной Армии. Ей повезло, что она сдалась не наступающим частям, и горячке боя её не пристрелили, а отсиделась сутки в подполе и вылезла как раз тогда, когда через село следовали уже тыловые части. По случайности или простому везению немка вышла на свет тогда, когда через населённый пункт следовал армейский СМЕРШ. После проверки, а к счастью, в Москве нашлись люди, которые лично знали её отца и её саму, правда, совсем маленькой, девушку прикомандировали к управлению СМЕРШ, которое курировал начальник отдела особых операций подполковник Незнакомый, спасший Владимира от смерти. Тогда смершевец запомнил широкоплечего майора, пошедшего на смерть вместе со своими лётчиками, и использовал Столярова в одной деликатной операции. Но, к его величайшему сожалению, выяснилась непригодность майора к такого рода деятельности, и Владимир вернулся обратно в строевые части. Но Незнакомый сделал для себя заметку, и далеко неслучайно в части со Столяровым вскоре оказалась и Гертруда Шрамм…
— Товарищ майор! Товарищ майор! Вас командир полка вызывает!
Голос из-за двери звучал как-то испуганно. Столяров с сожалением открыл глаза и выбрался из под одеяла. Гертруда ещё спала, её округлое плечо блестело в лунном свете, пробивающемся в окно дома, где жил майор. Он прошлёпал к двери и открыл её — на пороге стоял посыльный из штаба.
— Т-товарищ майор, вас Фёдор Иванович вызывает. Срочно!
— Хорошо. Идите, товарищ боец, сейчас же буду…
Столяров взглянул на часы — чёрт! Ещё три часа ночи. Он же только сменился! Но делать нечего. Быстро оделся, глянул на спящую девушку, затем осторожно, стараясь не хлопнуть дверью, вышел на улицу. Мороз сразу взбодрил, и упругим шагом майор двинулся на аэродром…
— Тут вот какое дело, Столяров…
Гудел на весь блиндаж командир полка:
— Только что пришла шифровка из штаба дивизии — тебе надлежит в восемь утра быть там. Так что — собирайся. Я тебе наш «виллис» дам и своего водителя. Отвезёт. Если что — не поминай лихом. Но, похоже, что ты уже назад не вернёшься.
— Думаете, что это из за замполита?
— Да нет.
Медведев махнул здоровенной ручищей.
— Этот засранец будет молчать в тряпочку. Тут дело другое. Отзывают тебя. А жаль! Нравишься ты мне, Володя. Побольше бы таких, как ты, и войну бы быстрее закончили.
— А куда, Фёдор Иваныч? Не знаете?
— Чего нет, так то — нет. Шепнули, что ты на повышение идёшь. Это радует! Так что — бывай, и главное — живи.
— Спасибо, Фёдор Иваныч!..
Тупоносый вездеход уносил Столярова прочь из полка, с которым он сроднился, где остались его друзья, с которыми он вместе делил и радость, и горе. Прочь от девушки, которую он полюбил, несмотря на то, что разделяло их народы. Майор Владимир столяров следовал к новому месту службы. Он знал, что ему придётся вскоре уехать, Гертруда предупредила его заранее, но о том, что прощание выйдет таким внезапным, а главное, настолько болезненным, он как то не задумывался… За целуллоидными окошками тента кипела метель, снежинки неслись над землёй сплошным ковром. Внезапно «виллис» резко вильнул, а водитель крепко выругался.
— В чём дело, Гиви?
— Да, товарищ майор, танкисты прут. Как на параде, по центру дороги. Чуть не врезались.
— Ладно, не злись. Ты думаешь, им из своих гробов что-то видно? Радуйся, что не наехали…
Навстречу вездеходу медленно шла колонна громадных английских «Черчиллей», следующая на фронт. Владимир не знал, что головной машиной командовал его родной брат, Александр… Лётчик проводил танки взглядом, затем закурил, прикрывая огонёк сигареты рукой. Водитель молчал, мотор негромко выл, на заднем сиденье лежал два мешка — один с вещами лётчика, а из второго высовывалась взъерошенная кошачья голова. Кот по кличке Гитлер следовал со своим хозяином к новому месту службы…

Глава 3

— Батальон! Стройся!
Прозвучала громкая команда. Возле боевых машин в чётком строю застыли экипажи. Майор взглянул на часы, затем заговорил:
— Бойцы! Товарищи мои! Наступил наш час. Сегодня мы, наконец, покажем фашистской сволочи, как русские умеют воевать. Слушай боевую задачу: батальон после артиллерийской подготовки выступает в атаку на Вертячий. Нас поддерживают пехота и танковый полк. Идём, как всегда — первыми. Вопросы?
Строй молчал, озарённый тусклым зимним солнцем. Александр махнул рукой.
— Отлично. По машинам!..
Колонна из пятнадцати «Черчиллей» рассредоточилась в боевую линию. Позади них застыли в напряжении пехотинцы, выдвинулись поближе к тяжёлым машинам лёгкие «Т-70» и средние «Т-34». Все напряжённо ждали. Столяров взглянул на часы. Время! Едва минутная стрелка коснулась отметки «12», как небо озарилось огнём. Это сорвались с направляющих ракеты гвардейских миномётов. Пылающие полосы с диким воем неслись по небу, чертили низкие тучи трассеры снарядов всех калибров. Позиции окружённых заволокло сплошной стеной разрывов. Вздыбилась полоса дыма, подсвечиваемая разрывами, земля задрожала. Александр невольно поёжился — такого он ещё не видел за всю свою военную жизнь. Настоящее море огня. В бинокль можно было рассмотреть, как взлетают в небо обломки дотов и оружия, парят сорванные листы железа. Вспыхивают оставшиеся без топлива, а потому закопанные в землю в качестве неподвижных огневых точек немецкие танки… Немудрено. На один километр фронта приходилось почти 167 орудий и миномётов всех калибров… Адская сила тротила и аммонала рвала в клочья промёрзшую на метры землю. Летели в разные стороны брёвна и камни. С танков срывало башни и отшвыривало на десятки метров в сторону. Бронетранспортёры просто разрывало на мелкие куски… И всё это продолжалось, продолжалось, продолжалось… Вряд ли что живое могло уцелеть в этом хаосе разрушения, но, всё же, как оказалось, можно. Едва взлетела ввысь зелёная ракета, обозначающая начало атаки, как по выползшим из оврага боевым советским машинам ударили вражеские орудия. Изрытое воронками поле полыхнуло разрывами мин… Александр схватился за голову. Удар немецкой болванки в башню был так силён, что зазвенело в ушах. По щеке хлестнуло броневой крошкой.
— Все живы?!
Танк шёл. Медленно, но уверенно разгребая перед собой дорогу по чёрному от копоти снегу. Неуклюже переваливаясь на множестве воронок. Выругался Иван, которому заволокло дымом прицел, что-то пыталась сказать Татьяна, но её губы просто беззвучно шевелились. Столяров ничего не слышал в грохоте боя. Вдруг рука Дмитрия протянулась через казенник пушки и ухватив свободно свисающий шнур шлемофона воткнула его в разъём. Майор понял, что подпиленная фишка разъёма от сотрясения выпала из гнезда.
— …арищ майор! Товарищ майор! Командир пехоты просит ударить левее, там дот уцелел! Не даёт головы поднять!
— Олег! Левее! Первая рота — уступом влево! Все, вдруг! Давай!
Ползущие чуть позади танки батальона изменили направление атаки, забирая в сторону…
— Вот он, гад! Видишь, Ваня? Правее той кучи мусора. 75 мм.
— Сейчас, товарищ командир…
Ствол пушки чуть шевельнулся, лязгнул затвор.
— Короткая!
Донёсся крик механика-водителя. И в тот же миг пушка выстрелила. Донный трассер, прочертив алую полосу по воздуху, вошёл точнёхонько в амбразуру, темнеющую в ледяной стене вражеской позиции. Через мгновение грянул взрыв. Стены устояли, но вырвавшиеся из многочисленных щелей струи чёрно-жёлтого дыма показали, что попадание было успешным… Загрохотал «BESA» Татьяны. Она открыла огонь по выбирающимся из остатков траншей чудом уцелевших после артподготовки немцам. Через мгновение к ней присоединился и сам Александр. Пули взрывали снег фонтанчиками, прошивали тела насквозь. Иногда рикошетили, попав в куски металла, в изобилии валяющиеся повсюду. Но немцы гибнуть так просто не хотели. И с их стороны вёлся ответный огонь. Хлестали по броне снаряды 37-мм «колотушек», пусть и бессильные против толстенной брони английских машин. Зато они могли подбить лёгкие танки, или порвать гусеницу. Выбить несущую тележку или каток ходовой… Столяров крутанул перископ назад — точно. Позади атакующих виднелось два чёрных столба. Кому-то не повезло… В тот же миг его словно обожгло:
— Стой! Стой!!!
«Черчилль», качнувшись застыл на месте, и тут же перед ним вырос огромный столб разрыва. Прозвенел ливень осколков, машину тряхнуло с такой силой, что заглох двигатель. Во внезапно наступившей тишине прозвучала короткая ругань Олега, затем свистнул стартёр и вот танк вновь пополз вперёд.
— Герой, мать твою!
Александр выглянул на мгновение из верхнего люка — сбоку, возле края огромной воронки валялись останки немца. Две оборванные по коленным суставам ноги в потрёпанных ботинках… С натугой, чуть качнувшись, «Черчилль» преодолел траншею и пополз дальше. Щёлкнули наушники шлемофона.
— Командир! Нам приказывают продвинуться на пару километров и подождать пехоту. Они сейчас окопы чистят.
— Понял. Потери?
— Все целы. Подожгли шесть «семидесяток» и одну «три-четыре».
— Ясно. Вперёд!..
…Вечером все набились в чудом уцелевший подвал одного из зданий. Как ни странно, старшина доставил пищу, и теперь танкисты грелись возле буржуйки, с аппетитом уминая пшёнку. Булькали котелки с крепчайшим чаем.
— Столяров! Майор Столяров!
На пороге появился капитан в новеньком белом полушубке. Александр с неохотой оторвался от еды и поднялся.
— Я майор Столяров. Вы кто?
— Капитан Белобородов. Связной из штаба армии. Вам пакет. Распишитесь.
Он протянул карандаш и квитанцию. Подложив под бумагу планшет, майор расписался, затем вскрыл пакет и пробежал глазами приказ. Потом покрутил головой.
— Передайте в штаб — нам нужны боеприпасы и топливо. Тылы приотстали. И хотелось бы пораньше, чтобы люди могли чуть-чуть отдохнуть.
Капитан кивнул.
— Колонна обеспечения на подходе. Будут минут через десять — пятнадцать.
— Тогда — добро. Всё выполним.
Посыльный исчез в дверях подвала, а через пятнадцать минут, как он и обещал, подошла колонна материального обеспечения…
Бензин на морозе, попадая на одежду, мгновенно испарялся. Пальцы костенели, не гнулись. Работа по заправке танков была адова. Потом экипажи принялись за догрузку боезапаса. Если с патронами к пулемётам дело ещё туда-сюда, то оттирать от потёков пушечного сала снаряды на ветру и крепнущем от часа к часу ночном морозе с пронзительным ветром было намного лучше. Смазка загустела до каменной твёрдости, и каждый боеприпас приходилось затаскивать в подвал, ближе к раскалённой до белого цвета буржуйке, и, когда оно становилось немного мягче — сначала соскабливать щепками толстый слой, и, лишь потом, протирать ветошью… Когда всё было готово к утреннему бою, Столяров, весь продрогший, ввалился обратно в подвал и чуть ли не обнял печку.
— Замёрзли, товарищ майор?
Обратилась к нему Татьяна.
— Есть немного…
Непослушными губами ответил тот.
— Вы чайку горяченького испейте, сразу теплее станет…
Девушка протянула ему пышущую паром жестяную кружку.
— Спасибо, солнышко. Это — кстати!
… Сразу внутри отступил сосущий тело ледяной комок. Кипяток проскальзывал по горлу, отдавая тепло измученному холодом телу.
— Ещё кружку, товарищ майор?
— Угу. Если есть.
— Конечно, найдём! Вы пейте, пейте.
Александр погрузился в наслаждение, не сразу заметив вопрошающий взгляд девушки. Наконец, она решилась спросить напрямую:
— Завтра опять бой?
— Да. С утра — в атаку. После артподготовки.
— Этот генерал снарядов не жалеет…
— И хорошо. Больше наших уцелеет… Ладно, надо поспать хоть немного. Осталось всего два часа…
Последняя папироса перед сном. Едва потушив окурок, Столяров провалился в глубокий сон… Подъём. Кажется, что только прилёг. Но уже пора. Быстро на улицу, протереть лицо снегом. Это бодрит лучше всего. Остатки сна проваливаются куда-то далеко-далеко. Ладно, будем в тылу — отоспимся… Завтрак на ходу. Олег уже греет мотор. Через несколько минут начинают рокотать и другие танки. Неплохо вчера вмазали фрицам! Выбили из деревни, отогнали километров на десять. И соседи не подкачали, тоже постарались. Так что — котёл уменьшился. «…И в бой идут Советские танкисты…» мурлыкая про себя «Марш Танкистов» майор взобрался по приваренным рембатовцами к бортам скобам и с высоты окинул взглядом колонну батальона. Все танки были готовы к выступлению. Отлично. Он влез в башенный люк, сменил шапку-ушанку на шлемофон, и воткнув колодку в разъём скомандовал:
— Батальон! За мной — марш!
Перекинул тумблер:
— Олег, поехали…
…«Черчилли» неспешно плыли по бескрайней снежной целине. Вдоль дороги лежали ещё неубранные трупы, валялись по кюветам сброшенные разбитые автомобили всех европейских марок, орудия, изувеченные, а иногда и совсем целые германские и итальянские танки, брошенные за отсутствием горючего. Чего не было — так это убитых лошадей. Их туши разделывали мгновенно, каким бы паническим не было отступление. Осаждённые войска испытывали острую нехватку продовольствия… Навстречу пробрела небольшая колонна пленных итальянцев в своих несуразных шинелях, конвоируемая нашими легкоранеными солдатами. При виде макаронников Столяров не удержался и фыркнул, вспомнив рассказ девочки из освобождённого города о гастрономических пристрастиях сынов Аппенинского полуострова… Взгляд на часы. Вроде успеваем… А вот здесь сцепились всерьёз: поле было заставлено сгоревшей техникой, и среди них немало характерных силуэтов «Т-34»… Александр дёрнул глазом. Всё понятно. Вперёд, под стволы «ахт-ахт»  и «штурмгешютцов»  нового поколения. Кто-то из высокого начальства захотел получить очередной орден и похвалу… Когда же это кончится?! Или, чем больше звёзды на погонах, тем больше звёздочек на могилах бойцов?! Кулак бессильно стиснулся — когда же станут командовать те, кто будет беречь людей, больше использовать ум, технику, разведку, в конце концов. Когда же? Весь сорок второй отступали. Приказ? 227 понадобился, прежде чем поняли, что всё, дальше — смерть! Да и потом, только солдаты и воевали, чем больше командир — тем меньше он думает. Столяров вспомнил капитана Жукова, соседа по Сталинграду. Уж он то больше немцам потери нанёс, чем его однофамилец. А людей сберёг — генералу и не снилось!..

Глава 4

— Майор Столяров прибыл по вашему приказанию, товарищ генерал!
Владимир чётко отдал честь застыл по стойке «смирно» перед сидящим за столом средних лет мужчиной с авиационными знаками различия. Тот посмотрел на лётчика, затем задумчиво произнёс:
— А плечи, майор, вам в самолёте не мешают?
Лётчик на мгновение опешил — он ожидал чего угодно, но только не такого вопроса.
— Вообще-то, иногда…
— Ладно. Это лирика. На вас пришёл запрос из Особого Отдела Фронта. Сами понимаете, что учреждение это серьёзное, и попусту они языком молоть не будут. Так что, собирайтесь. Машина за вами уже прибыла.
— Есть, товарищ генерал! А разрешите одну просьбу?
— Разрешаю.
— Сообщите, пожалуйста, в часть, чтобы не волновались. Мол, у меня всё нормально.
— Обещаю. Идите спокойно, майор…
…Юркий «виллис» с трудом пробирался по пробитой в бескрайних Сталинградских степях дороге. За тонкими брезентовыми стенками выл ветер, иногда перекрывая даже звук мотора. Водитель, молчаливый сержант с нашивками артиллериста, крутил баранку словно какой-то бездушный механизм, и с разговорами, как большинство шоферов, к пассажиру не приставал, что, впрочем, легко объяснялось местом его службы. Гитлер долго ворочался в своём мешке, затем затих, видно тоже устал. Владимир устало прикрыл глаза, поскольку после дежурства ему удалось поспать всего два часа и незаметно для себя задремал…
Он шёл по родному берегу, по его песку, было время отлива, и Ура почти пересохла. Выступили большие песчаные отмели, камни, облепленные зелёно-жёлтыми шишками водорослей, казались совсем живыми… Высокие, в два человеческих роста берёзы ласково кивали Владимиру своими ветками. Жарко. Он остановился возле родничка и зачерпнул ладонью удивительно вкусную северную воду, какой нигде больше не пробовал кроме родных мест… Вот и деревня! Он легко поднялся на горку, перебросил на другое плечо увесистый вещмешок и решительно зашагал к небольшому, наполовину врытому в землю длинному домику с двускатной, крытой дёрном крышей. Из трубы вился дым. Скрипнула калитка ограды, по обложенной камнями дорожке Владимир спешил к крашеной зелёной краской двери… Вошёл без стука. Пахнуло до боли знакомыми запахами… Матушка пироги печёт. Я кстати… Оказался в комнате. Маленькая фигурка мамы у печи, отец в своём любимом кресле-качалке, с газетой в руках и дымящейся трубкой… Он бросил мешок на пол и шагнул вперёд, желая обнять родных, но мать вдруг повернулась, и произнесла незнакомым басом:
— Товарищ майор, просыпайтесь. Прибыли…
— Товарищ майор, просыпайтесь. Прибыли!
Владимир открыл глаза — водитель тряс его за плечо.
— Прибыли, товарищ майор. Вас — ждут.
— Эх, сержант… Какой мне сон снился…
— Дом, наверное?
— Откуда знаешь?
— Да лицо у вас во сне другое стало. Доброе, что ли…
Столяров решительно поднялся по ступенькам на крыльцо дома и толкнул дверь. Внутри было тепло, даже жарко. Из-за стола поднялся лейтенант НКВД и молча протянул руку. Владимир вытащил из-за обшлага полушубка пакет с предписанием и сунул его в ожидающую ладонь. Тот вскрыл, пробежал глазами, затем спросил:
— А как звали супругу Оттара?
— Марта.
— Проходите, товарищ майор…
И распахнул дверь у себя за спиной. Владимир оставил вещи в приёмной и шагнул внутрь…
— Ты, Володя, пойми. Дела сейчас завариваются серьёзные, и это — одно из них. У нас тут кое-какие послабления вышли, так что, думаю, вскоре мы тебя окончательно к себе заберём…
Они сидели друг против друга и пили чай. Настоящий краснодарский чай, а не морковный. Незнакомый поднялся и подошёл к большой карте, висевшей на стене, затем ткнул пальцем в одну точку.
— Вот здесь союзники просят предоставить им базу для своих самолётов. Будут бомбить Берлин, затем через Европу сюда. Заправка, отдых. Бомбы по новой подвесят, и назад, в Британию.
— Здесь же ещё немцы!
— Понимаешь правильно. Вопрос в том, что господа заокеанские буржуи уже не сомневаются, что Красная Армия может разгромить врага. И даже — без их помощи. Но дело в том, что они прекрасно знают и то, что война закончится в Берлине. А значит — под влияние СССР попадёт большая, а возможно и вся, Европа. Тогда империалисты лишатся плацдарма на материке, а Советский Союз усилится до такой степени, что победа социализма во всём мире станет только вопросом времени. И что господа капиталисты будут делать в таком случае?
— Организуют новую войну.
— Правильно! Но! Её же надо подготовить? А победив Гитлера, освободив завоёванные им страны, у нас будет потенциал, несравнимый ни с кем. Значит, уничтожать СССР будут, как обычно, изнутри. Пятой колонной…
— Простите, товарищ подполковник, как обычно?
— Ты дело «Промпартии» помнишь? А заговор Тухачевского, Якира, Путны и прочих?
— Так разное говорят… Кто — перегибы ежовщины. Кто — что наш Вождь товарищ Сталин конкурентов устранял…
— Пусть пока говорят так. Тут дело в том, что очень много пострадало невинных людей. А знаешь почему? Потому что давали ложные доносы те, кого взяли по делу. До последнего старались навредить Советской власти, выбирали, чтобы оклеветать самых умных, самых честных! А ситуация тогда уже была критической… Времени практически не оставалось. Вот и мели всех подряд… Сейчас то разбираемся, но скольких мы потеряли! Эх, скольких…
Они помолчали.
— Ладно, товарищ подполковник. А мне то что делать?
Незнакомый вперил в майора внимательный взгляд, и у того возникло чувство, что его просвечивают насквозь. Невольно передёрнул плечами, но тут СМЕРШевец усмехнулся:
— Не журись, хлопче. Слышал, кто изобрёл рентген?
— Да вроде как доктор Рентген…
— Ни фига! Иван Грозный! Это немцы у нас украли. А по свидетельству летописей царь-батюшка своим боярам частенько говаривал, мол, я, вас, блядей, НАСКВОЗЬ вижу!
Они рассмеялись, затем подполковник вновь стал серьёзным.
— Короче, Столяров, принимай полк. Будешь пока здесь, а когда время наступит, перебазируем тебя под Полтаву. Не подведёшь?
Владимир медленно встал, затем зачем то глянул на карту и вновь перевёл взгляд на сидящего СМЕРШЕВЦА.
— Будьте уверены. Если доживу.
— Доживёшь. Я тебя знаю. Короче, кого тебе надо?
— Мне бы моих ведомых, с которыми из Севастополя выбирался. Лискович, Власов.
— Сделаем. Ещё что?
— Комиссар полка кто?
— Нет у нас комиссаров. А замполитом у тебя будет наш человек. На национальность внимания не обращай. Помни одно — наш человек.
Столяров неприятно удивился:
— Из этих, что ли? Я из последнее время на дух не переношу… Особенно, после последнего инцидента…
— Это ты про Лопуховского? Нет, не переживай. Замполитом у тебя будет товарищ оттуда…
— Я кроме Ибарурри никого не знаю… И по ихнему ни бельмеса…
— Рубен Ибаррури пал смертью храбрых под Сталинградом, посмертно присвоено звание Героя Советского Союза… Я его лично знал… Хороший был парень… Нет. Дадим тебе немца — Андре Камерера. Можешь звать его Андреем. А по-русски он говорит не хуже нас с тобой. Что-нибудь ещё?
Внезапно Владимир почувствовал, что краснеет.
— А Гертруду разрешите?
Подполковник рассмеялся:
— Запала девочка? Я ждал, что ты спросишь! Хорошая она, только, вот, в жизни ей не повезло. Ну да ладно, будь по-твоему. Переведём. Но смотри у меня: обидишь — приеду сам лично и так тебе задам, что небо с овчинку покажется.
Столяров просиял и вскочил со стула:
— Разрешите выполнять задание, товарищ подполковник?
— Разрешаю. Предписание получишь у ординарца. И, удачи тебе, Володя…
Вновь по заснеженной степи грёб колёсами вездеход. Столяров сидел рядом с водителем и улыбался. Ещё бы! И новая должность, и друзей вскоре увидит, вот встреча будет! И девушка любимая рядом с ним… От приятных мыслей его отвлекло мяуканье Гитлера. Он повернулся, и, ухватив мешок, перекинул на колени. Кот прижал уши и зашипел. Внезапно майора обожгло — точно так же животное вело себя, когда над ними пролетали немецкие бомбардировщики! Столяров откинул окошко и высунулся наружу- точно! Далеко — далеко на горизонте показались чёрные точки.
— Воздух!
— Где? Я ничего не вижу, товарищ майор!
— Из машины! Бежим!..
Задыхаясь, они с водителем прогребли по целине метров на двести в сторону от дороги.
— Закапывайся!
— Что?
— Закапывайся, дурак!!!
Владимир торопливо нагребал снег на себя, кот, между тем уже не шипел, а орал сиплым мявом. Ухватив мешок Столяров выдернул кота из него и, сунув за пазуху, упал в вырытую в снегу яму, затем потащил засыпанный снегом полушубок на себя. Замер. Вот уже ухо различает заунывный гул моторов, затем возникает знакомый до боли рёв сирен, приделанных к разлапистому шасси, он нарастает, нарастает… Свист падающей бомбы… Взрыв! Внезапно Гитлер смолк и перестал вырываться. Гул удаляется…
Они молча стояли и смотрели на то, что пятнадцать минут назад было новеньким «виллисом». Скрученная неимоверной силой взрыва аммотола рама, клочья чудом уцелевших кусков тента на остатках каркаса… Почерневший снег…
— Ну что стал, сержант? Пошли. Никто за нами другую машину не пришлёт. Далеко ещё?
— Километров двадцать, товарищ майор…
— Дойдём. Двинули. Повезёт — попутку поймаем…
Майор закинул оба мешка за спину и широким шагом направился дальше, к Сталинграду…

Глава 5

— Наши! Ей Богу! Наши! Прорвались!!! Ура!!!
Столяров подкинул шапку к верху, не в силах выразить свои чувства при виде бегущих навстречу его танку советских бойцов. Они смогли! Они рассекли «котёл» на две части! Всё, остались считанные часы до того, как советские бойцы полностью уничтожат шестую армию Паулюса! Последние жестокие бои на бывшем тракторном заводе, хотя почему бывшем? Ещё восстановим! В мешанине ржавого искорёженного металла, среди обломков стен, исчирканных осколками. Среди вспышек огнемётов, разрывов гранат, очередей тяжёлых пулемётов, разрывающих тела на части… Эти немцы дрались до последнего. Эсэсовцы. Не мыслившие себя в плену, не сдающиеся никогда сами, и не берущие в плен. Отборные, элитные воины Гитлера… В следующий момент его стиснул в объятиях рослый боец, одним махом взлетевший по наваренным скобам на танк:
— Спасибо, ребята!
— Да что ты, какие тут могут быть благодарности…
Потом все пили спирт и водку. Закусывали, чем придётся, на радостях. Ещё бы! Такую работу сделать… Александр с трудом вырвался из круга празднующих пехотинцев и отошёл в сторону, отлить… Возле стены, на обнажившейся земле лежал труп немца. Ещё не раздетый, но уже покрытый инеем. Раскрытый в предсмертном крике рот, запрокинутые руки. Рядом валялись скрученные в беспорядочный рулон пулемётные ленты, обрывки каких то бумажек. Равнодушно скользнув по нему взглядом, Столяров сделал своё дело и вернулся к танку. Там шла гульба: наяривала гармонь, плясали люди. Кое-кто стрелял воздух, салютуя победе. Майор прислонился к заиндевевшей броне и потянулся за папиросами… На душе было почему-то легко и спокойно. Да и то сказать — ТАКОЕ дело сделать…
— Где командир? Кто видел командира танкистов?
Донёсся до него голос. Александр обернулся — спрашивая бойцов его искал какой-то франт в новенькой шинели с проволочными очками. Вставив в рот два пальца майор оглушительно свистнул, затем махнул рукой, подзывая неизвестного. Запыхавшись, тот подбежал и неумело отдал честь:
— Младший лейтенант Курочкин. Из политотдела 62-ой армии. Вы командир танкистов?
— Так точно. Майор Столяров. А в чём дело?
— Вам необходимо проехать со мной. Будете свидетелем.
— Чего? Каким свидетелем?!
— Увидите. Вот приказ Командующего. Оставьте дела на заместителя и идёмте. Это очень срочно, машина ждёт.
Младший лейтенант смотрел на майор умоляющими глазами, и Александр решился.
— Хорошо. Едем…
Лагерь представлял из себя всего два барака. Один — для охраны. Второй — лагерная амбулатория, как гласила вывеска на двух языках: немецком и русском. Сами пленные размещались в выкопанных руками в земле норах, вход в которые прикрывали потерявшие всякий вид шинели. Пол в норах устилали мертвецы. Со впавшими щеками, обнажившимися в оскале зубами. Их одежда ещё шевелилась от сплошного слоя вшей. Неподалёку, за колючей проволокой, был выкопан ров, в который сваливали трупы. Покрытые тонкой корочкой прозрачного льда они блестели на ярком зимнем солнце. Одетые и голые. Целые, и с отсутствующими конечностями, отгрызенными то ли одичавшими собаками, то ли волками. А может, и людьми? С обглоданными крысами пальцами, отъеденными ушами. Глаза у кого были, а у кого и нет. Вороны успели поживиться. Все трупы в последней стадии истощения… Александр видел, как двое бойцов осторожно вели под руки чудом уцелевшего. Он был абсолютно лыс, ноги опухли так, что было видно даже через тряпки, укутывавшие ступни. Морщинистые землистые щёки, впавшие тусклые глаза, чудовищный трупный запах, исходивший от вроде бы ещё живого существа… Назвать его человеком не поворачивался язык. Настоящий живой труп… Круглолицая молодая казачка, стоящая возле саней, на которые укладывали освобождённого, не сдерживала эмоции:
— Ой, люди добрые! Да что же тут деялось… Изверги энти, как из норы люди выйти не можуть, так залезут всей кучей и прыгають, поки земля не завалиться. Иной раз смотришь, а холмик всё шевелиться, несчастные из-под низу выкопаться пытаются. И не кормили их последние деньки уже ничем… Поначалу то две с лишком тыщи было тут, у лагере. Почитай все три без малого. А засим — меньше, меньше… Их и собаками травили, и живьём в ров скидывали, силушек то нема у бедолаг с голоду, не выбраться им оттель… Да ещё палками кидаются, или камнями… Последнее время и не стреляли по ним. Вытащат наружу, разденут, водой обольют, и всё… У них и тепла то в теле нет, не с чего взяться… Ой ты ж лишенько, ой ты ж горюшко людское…
Майор скрипнул зубами: ещё один вопрос к Бригитте. Первый — за сорок первый год, за сожженных заживо. И второй, за сорок третий — за Сталинградский лагерь для пленных…
— Я ж и говорю, хохлы энти, что звери! Немцы такое не делали! Что они вытворяли… Ось там, под тем столбом, лежит один лейтенант-лётчик. Его раненым принесли, нога стала гнить. Так они его на козлах, пилою, что дрова пилят, живьём… Изверги!
— Какие хохлы?!
— Да охранники лагерные, кто же ещё? Немец тут комендантом только был, а вся охрана, все надзиратели — хохлы…
Внезапно из саней донёсся слабый голос освобождённого:
— Дура девка. Я сам хохол, а то не украинцы были…
— А кто же?!
Мгновенно вспыхнув, упёрла девчушка руки в бока, готовясь сцепиться в жарком споре.
— То не украинцы, то — западенцы. Западники. Их ни один настоящий украинец за своих не считает. А что не люди они, то ты права. Они — нелюди…
…Александр курил одну папиросу за одной. Наконец ему поднесли на подпись протокол для Международного Красного Креста. Аккуратно вывел свою подпись, затем подошёл к привезшей его сюда машине.
— Поехали. Быстрее отсюда. Не могу…
Он рванул ворот гимнастёрки, который душил его. Затем глотнул из фляги ледяной воды, вроде стало полегче… Тем не менее, отпустило майора только в расположении батальона. Он не стал рассказывать остальным, что видел. Просто объяснил, что вызывали по делу, в Штаб. И уже поздно вечером, после отбоя он впервые за всю войну напился, выпив почти пол-литра спирта. Иначе просто не мог уснуть — перед глазами всё стоял выстланный трупами ров…
Утром не было никакого похмелья. Увиденное в лагере не шло из головы. Но надо было жить дальше, тем более, что поступил приказ, продолжать атаковать противника. Теперь необходимо было добивать окружённых дальше. И вновь «Черчилли» пошли в бой. Только Столяров стал ещё безжалостнее, ещё хитрее. Пылали подбитые немецкие машины, врезались в окопы обороняющихся гусеницы. Пушка стреляла почти без перерыва. Позади атакующих русских оставалась земля, усыпанная мёртвыми врагами…
— Товарищ командир! Смотрите! Вроде бы белый флаг…
Александр приник к окулярам приборов наблюдения — точно, из здания свешивался кусок белой тряпки.
— Ты прав, Ваня. Сдаются.
Майор залез в карман за папиросами. Прикурил. Затем решительно открыл люк и выбрался наружу. Чистый морозный воздух обжёг лёгкие, даже слегка закружилась голова. Он устало опустился на край башни и сделал жадную затяжку, затем махнул рукой и крикнул:
— Эй, там! Выходи! Никто тебя не тронет!..
Они брели длинной нескончаемой колонной, голодные, закутанные в тряпки. Не армия, а куча усталых больных людей. И самое страшное — равнодушные. Устало шаркая не поднимающимися ногами по снегу, затем — по земле. Кое-кто падал, а остальные огибали лежащего мимо и шли дальше, не делая попыток помочь подняться несчастному. Норма продовольствия для германского солдата в последние дни составляла всего двести грамм хлеба в сутки… Попадались и другие — сытые, откормленные, прекрасно одетые. Но крайне редко. Удивило, что офицеры выглядели точно так же, как и все остальные. Тоже измождённые и усталые… Мимо пробежала группа автоматчиков.
— Сидишь, танкист? Слышал — Паулюс сдался!
Столяров даже приподнялся с брони:
— Не врёшь?!
— Сзади везут! В «эмке»!
И точно — спустя несколько минут послышался до боли знакомый завывающий звук мотора легковой машины Горьковского автозавода. Александр успел заметить сквозь мутноватое стекло худого, плохо выбритого немца в высокой фуражке, сидящего на заднем сиденье. Следом мчались два «виллиса» с охраной…
Новость мгновенно облетела все войска — взят в плен ФЕЛЬДМАРШАЛ Паулюс. Это звание было присвоено генералу 30 января 1943 года. Текст телеграммы гласил: «Поздравляю вас с производством в генерал-фельдмаршалы. Адольф Гитлер». Но радости произведённый в этот чин не испытывал, ведь по сути это был приказ к самоубийству. Никогда за всю историю ни один германский фельдмаршал не сдался в плен, и фюрер надеялся, что эта традиция не прервётся. Но он просчитался. Фридрих фон Паулюс капитулировал. В Берлине в это время шли похороны. Огромная усыпальница из гранита и бетона, почётный караул, закрытые гроба, засыпанные почти полностью цветами… Лично Фюрер и высшие чины командования прибыли отдать честь якобы застрелившемуся генерал-фельдмаршалу. По всей Германии и подчинённым ей территориям был объявлен трёхдневный траур… А что же в России? Бойцы и командиры, наконец, получили краткий отдых. Они отсыпались, писали письма, занимались личными делами. Верховный Командующий И. В. Сталин оценил подвиг сталинградцев весьма высоко, впрочем, как и весь остальной мир. К примеру, король Британии прислал «Почётный меч», в ознаменование великого подвига простых людей, не сдавших город, а дравшихся до последней капли крови. Не отстал и от британца и президент САСШ Франклин Рузвельт, наградивший Сталинград особой «Почётной Грамотой» Конгресса САСШ. Все же советские воинские подразделения, участвовавшие в разгроме немецко-фашистских войск, получили вскоре, в апреле, высокие звания гвардейских. Всего же в ходе операции «Кольцо» было взято в плен 24 генерала, 2500 офицеров и свыше 91 тысячи солдат…
Александр Столяров, майор танковых войск, стоял на Мамаевом кургане и смотрел на город, раскинувшийся у его ног. Впрочем, вряд ли можно было назвать городом груду развалин, в которую он превратился за полгода самых жестоких боёв в истории человечества. Отлетела в сторону выкуренная папироса, коротко прошипев в снегу. Тихо. Только ветер свистит. Впервые виден весь Сталинград. Ничего не горит, не вздымаются столбы дыма от непрекращающихся пожаров. Блестит на солнышке волжский лёд. Майор развернулся и пошёл вниз, к своим. Внезапно на мгновение остановился и рубанул рукой воздух:
— Восстановим! Ещё лучше прежнего!..

Глава 6

Чихнув напоследок и выбросив облачко сизого дыма из патрубков двигателя, штурмовик застыл на стоянке. Открылся фонарь, на плоскость вылез квадратный из-за мехового комбинезона пилот, помог выбраться бортстрелку, затем лётчик нырнул вниз, в кабину. Повозившись немного, выудил на свет божий здоровенного чёрного кота, прижал к груди, взъерошил шерсть на голове меховой варежкой.
— Говорили тебе, немчура чёртова — не фига тебе в воздухе делать, если самолётов боишься. Замёрз, наверное, разбойник?
Стрелок улыбнулся при виде этой картины. Впрочем, командира в полку уважали, и его любовь к коту считали за чудачество, позволительное такому асу, как подполковник Столяров. Чёрный кот по кличке Гитлер, подобранный Владимиром в степях под Сальском, прижился у нового хозяина. Одна только слабость была у животного — боялся он самолётов. При звуке работающего авиадвигателя котяра прижимал уши к спине, выгибал спину горбом и начинал орать дурным голосом. Видно, попадало животное под бомбёжку… Тем не менее, Владимир был поражён до глубины души, когда во время одного из вылетов Гитлер спрятался в кабине пилота и вылез наружу только после приземления самолёта. Где кот умудрился схорониться — не понимал никто. Ведь вроде всё на виду. Но, тем не менее, животное объявляло о своём присутствии только тогда, когда самолёт заходил на посадку, цепляясь когтями за меховой унт лётчика и требуя посадить его на колени…
— Как слетали, товарищ командир?
— Нормально. Потерь, как видишь, нет. Но дырок в плоскостях привезли немеряно. Придётся механикам попотеть.
— Такова уж их служба…
Майор Камерер окинул взглядом залитый маслом капот самолёта.
— Опять?
— Да. Давит движок, всё наружу гонит. Хорошо, что Костя спринцовку с бензином приделал. Разок плеснёшь — вроде видно. Но это не дело. Надо что-то делать. Новые ещё не поступили?
— Да нет… Всё обещают.
Столяров со злостью сплюнул на прикатанный снег.
— Сволочи! По другому и не назовёшь! Окопались в тылу, дармоеды, а у полка скоро ресурс закончится. Короче, замполит, пиши своим орлам из политотдела, что через неделю полк боевую задачу выполнить не сможет, в связи с массовым выходом моторов из строя.
— А ты думаешь, я не писал?!
— Писал-писал, я знаю. И я писал. И «особист»  писал. И зампотех писал. А толку — нет…
— Ну, мы посчитай, в тылу находимся. Вот и думают, что обойдёмся. А всё идёт на фронт…
Командир полка вспыхнул, словно подожжённый бензин:
— В тылу?! Как Паулюса долбить — мы! Штурмовать шестую и аэродромы — мы! Транспортники сбивать вместо истребителей — тоже мы! А горючее, боеприпасы — по остаточному принципу. Здорово! Короче, Андрей, моё терпение лопнуло. Либо нам новые моторы — либо через неделю — ни одного самолёта в воздух я не подниму, так и доложи. Понятно вам, товарищ майор?!
Когда Владимир переходил на официальный тон, ничего хорошего это не предвещало, и замполит полка майор Андре Камерер это очень хорошо знал. Поэтому вскинул руку к виску, отдавая честь и выдохнул:
— Так точно, товарищ подполковник! Разрешите идти выполнять?
— Ладно, остынь. Позже напишешь. Да я позвоню кое-куда. Может, помогут…
В штабной землянке было жарко натоплено. Кот сразу устроился возле «буржуйки» и довольно замурлыкал, наслаждаясь сухим теплом, идущим от раскалённых докрасна стенок печки. Владимир уселся за стол и склонился над картой, делая пометки. Он не потерял головы от шквального огня немецких зениток, а грамотно увёл полк в сторону, выполняя противозенитный манёвр, а затем накрыл расчёты залпом «РСов», подавив немецкую противовоздушную оборону и дав возможность идущим выше бомбардировщикам без помех высыпать на головы окружённым фрицам свой смертоносный груз. Но его насторожило другое — какие-то непонятные сооружения в тылу аэродрома. Интересно, чтобы это могло быть? И бомберы их не накрыли… далековато. Но что же там такое есть? Владимир отхлебнул принесённый ординарцем горячий чай и сморщился. Запасы кофе давно кончились, и где разжиться ещё — не имел ни малейшего представления… И где его боевые друзья, которых обещал найти Незнакомый? Где Гертруда? Столяров писал в свою старую часть, но ответа так и не получил… Вздохнув, склонился над картой. Обстановка на фронте складывалась неплохо, насколько он видел. Плотное кольцо окружения блокировало Шестую немецкую армию наглухо. Танковый удар немцев на прорыв не удался, а воздушный мост снабжения, организованный Герингом, находился на последнем издыхании. Сотни зенитных орудий сплошной стеной были выставлены в степи, а то, что не удавалось ПВО, доделывали советские лётчики. К уничтожению транспортных «Ю-52» привлекались даже штурмовики «Ил-2». В частности, полк Столярова уже вторую неделю использовался именно для этих дел, и некоторые ребята завалили не по одной неуклюжей трёхмоторной машине врага. Владимир написал представления уже на четверых, но ответа из штаба дивизии ещё не получил… Отложил карту в сторону, придвинул к себе бумаги. Так… Наряды на топливо, на бензин, новое расписание караульных постов… Ежедневная рутина… Строевая записка… Некомплект пилотов, некомплект техников, вооруженцев, некомплект… Да всего некомплект! И воюй неизвестно чем, и неизвестно с кем! Личного состава — сорок процентов! Десять троллей на чёртовой мельнице!!! Впрочем… Всем сейчас тяжело… Страна голодает, отдаёт последнее Фронту. Лишь бы уничтожить гадов, прогнать их с родной земли… Люди в тылу с себя последнюю рубашку снимают, с голоду пухнут, по двадцать часов у станков стоят, и кто! Бабы, да пацаны малолетки… Мужики все на фронте…
— Товарищ командир! Товарищ подполковник!
— А?
Он очнулся от раздумий и перевёл взгляд на вошедшего ординарца.
— Чего тебе, Петров?
— Вас — к телефону! Из штаба дивизии!
— Иду!
Владимир торопливо поднялся и вышел в соседнее помещение землянки, где располагался связист. Взял протянутую трубку и услышал знакомый бас комдива:
— Где бродишь, пятый? Короче, слушай: завтра возьмёшь два грузовика и поедешь на дивизионные склады. Получишь четыре сердца для твоих пташек. На обратном пути заскочишь в Селиваново. Заберёшь двадцать штук, и не больше! Другим тоже надо Вопросы?
— Никак нет, товарищ Первый!
— Будь, пятый!..
Подполковник положил трубку на рычаги и облегчённо вздохнул — немудрёный шифр, а всё ж таки! Четыре сердца — это новые моторы. В Селиваново — запасной авиаполк. Двадцать штук — столько лётчиков он получит! Уже легче!
— Камерера ко мне.
— Есть!..
…Они вместе с замполитом медленно шли вдоль выстроившейся шеренги лётчиков. Запасники смотрели на них, кто с надеждой, кто с отчаянием, кто — с любопытством. Молодые и не очень. Разные. Понюхавшие пороху на разных фронтах и необстрелянные «птенчики». Внезапно Владимир словно споткнулся — перед ним вытянулся по стойке «смирно» до боли знакомый…
— Сашка!!!
— Командир!
Полетела ко всем чертям субординация, Столяров и Лискович тискали друг друга в объятиях на глазах у всех.
— Выжил, чертушка! У, тролль летающий! Всё! Замполит — этого парня беру без вопросов! Знакомься, кстати! Это мой ведомый! Мы с ним вместе из Севастополя выходили!
Обернулся он к Андре Камереру.
— А Олег где? Здесь?
Александр посуровел и потащил ушанку с головы.
— Сгорел Олег. Под Таганрогом сгорел… Видел…
Владимир тоже снял головной убор и склонил голову.
— Пусть земля ему пухом будет…
…Они ехали в тёплой кабине первого «студебеккера» и не могли наговориться. Вспоминали то, что было, рассказывали, что произошло потом, когда расстались в Новороссийске… Сашке досталось. Воевал на Кавказе. Там авиации не так много было. Потерял шесть машин. Дважды прыгал с парашютом. Получил осколок от зенитки и долго лежал в госпитале. Звания и награды обходили старшего лейтенанта стороной. Доставались другим, находившимся поближе к начальству и прочим тёплым местечкам. Так и провоевал всё время старлеем, хотя делать это умел… Потом пришёл персональный вызов из Штаба Фронта, и его посадили в самолёт и отправили сюда, в ЗАП. Так и не понял, почему, пока не встретился с Владимиром…
— Из машин, строится!
Новенькие горохом посыпались из кузовов, выстраиваясь в шеренгу под любопытными взглядами ветеранов полка. Начальник строевой части быстро распределил новичков по вакантным должностям и их увели в столовую. Столяров вместе с Лисковичем подошли к застывшим в снежных капонирах самолётам:
— Вот твоя птичка. Не новая, конечно, но летает неплохо. А рядом — моя. Стрелка тебе дам отличного.
— А «РСы» дополнительные, товарищ подполковник?
Они оба рассмеялись. Вспомнили, как Сашка в сорок первом себе целую кучу 82-мм снарядов навешал под плоскостями, а потом ругался, что не самолёт, а паровоз получился…
— Дам. Подойдёшь к оружейникам, скажешь, я разрешил.
— Есть! Спасибо тебе, командир… Мне посчитаться есть за кого… И за Олега. И за семью… Сожгли их немцы…
— Как… Сожгли?!
— Вот так и сожгли, командир… Окружили деревню утром, пока все ещё спали… Согнали в амбар… Облили керосином и подожгли… А кто выскакивал из огня — назад закидывали… Простреливали ноги, и назад… Каратели… Всех. И матушку с отцом, и сестрёнку… Я в госпитале был, когда узнал… Сосед мой выжил, не дострелили его сразу. Отлежался, и в лес ушёл, партизанить. Там ранили, ну и на «Большую Землю» самолётом. Встретились в госпитале. Он то всё и рассказал… А соседу моему — шестнадцать лет… Так вот, командир…

Глава 7

— По вагонам!
Строй рассыпался, и все бросились занимать места в теплушках. Батальон майор Столярова так и не вернулся в свой полк. Его срочно перебрасывали дальше на юг. Советские войска готовились освободить Харьков, крупный промышленный и политический центр Украины…
Вагон стучал колёсами на разболтанных стыках рельсов. Снаружи было холодно, но в теплушке грела буржуйка. Дневальный по вагону неустанно подкидывал в топку напиленные на полустанках дрова, грел кипяток. Бойцы, в основном, отсыпались. Кое-кто писал домой письма, другие — просто задумчиво смотрели на пляшущие языки пламени. Редко когда на войне выдаются такие минуты безмятежного покоя… Александр в который раз извлёк из офицерской сумки фотографию Бригитты и молча положил перед собой. В далёком уже сорок первом, попав в первый раз в окружение, он убил двух немцев. Её — взял в плен. И отпустил, оставив на память фотографию и адрес. Оставил, чтобы, когда красная Армия раздавит фашистскую гадину, возьмёт Берлин, наведаться к ней в гости. Спросить, что же она забыла в его мирной стране, зачем они пришли к нам убивать, насиловать, грабить? Жечь мирные города и сёла? Что двигало ими? Он выучил уже наизусть: Фридрихштрассе, дом 72/76, город Эберсвальде, обер-гефрайтер Бригитта Вайс. Высокая, всего лишь чуть пониже его, может, сантиметров на пять. Натуральная блондинка, голубые глаза, точёные черты лица и небольшая, едва заметная родинка над правой бровью…
Майор прикрыл глаза и незаметно для себя задремал. И ему снилось что-то непонятное: незнакомый город с мощёными улицами. Дома с острыми черепичными крышами. Все белые, почему-то с чёрными диагональными полосами. Распахнутые на верхних этажах окошки, обвитые плющом рамы. Он идёт по улице в новенькой форме, на груди — множество орденов и медалей, некоторые из них совсем незнакомые, и ведёт под руку девушку, чьё лицо скрыто вуалью. Она держит его под руку, и видна только узкая кисть с обручальным кольцом, одетым на палец. А жители выглядывают из окошек и приветливо улыбаются и что-то кричат, размахивая белыми платками. Александр поворачивается к девушке, он знает, что на самом деле это его молодая жена, осторожно поднимает тонкую кисею вуали и…
— Товарищ майор! Товарищ майор! Станция! Просыпайтесь!
— А? Чего?
— Прибываем, товарищ майор. Вы просили предупредить.
— Понятно… Спасибо.
Потянулся, пригладил ладонью взъерошенные со сна волосы. Чёрт! А где карточка?! Александр перерыл всё, но фотографии не было… Кто-то взял? Но зачем? Как жалко то… Недовольный, майор нахлобучил поглубже шапку, набросил на плечи новенький полушубок, осторожно прошёл к выходу. Вскоре состав замедлил ход, залязгали буфера сцепки, наконец остановился. Проскрежетали ролики отодвигаемой двери — Столяров высунулся на морозный воздух и спросил у пробегающего мимо чумазого смазчика:
— Сколько стоять будем, не знаешь?
— Воду будем брать, товарищ командир. Так что, минут, наверное, двадцать.
— Хорошо…
Александр спрыгнул на грязный снег, осмотрелся. Из темноты возникли двое:
— Вы старший вагона?
— Так точно.
— Получите, и раздайте бойцам.
Недоумевая, майор взял в руки тонкую стопку отпечатанных на диптографе брошюр, а парочка проследовала дальше. Наверное, опять что-нибудь политическое…  Ладно, полистаем на досуге…
На обложке красовался неизвестный ему танк с до боли знакомыми опознавательными знаками. Название гласило: Немецкий тяжёлый танк «T-VI Тигр». Майор торопливо перелистнул страницу и ошарашено всмотрелся в технические характеристики: пушка — 88 мм, броня — 100 мм, двигатель — 700 лошадей. Дальность прямого выстрела — 2 000 метров. Ничего себе! Скорость — сорок километров в час!.. Далее шли технические особенности, уязвимые места, многое другое. Серьёзный противник. Даже очень! Что «КВ», что «Т-34» для него не соперники. А что уж говорить про их «Черчилли» или другие ленд-лизовские чудеса? Вроде «братской могилы на пятерых»? Или прочих английских каракатиц? Он вспомнил американский танк, проходивший сравнительные испытания в Абердине вместе с нашими машинами. Да… тяжело придётся нам, если такой зверюга попадётся… Внушает… Почтение… Да и со старыми машинами немцы поработали неплохо — одни только длинноствольные «тройки», а тем более «четвёрки» чего стоят?! Сам на такой воевал, так что — сравнить можно… Александр оставил одну книжечку себе, затем подозвал дневального:
— Раздай всем экипажам, наводчикам и командирам изучить как «Отче Наш», это приказ.
— Есть, товарищ майор!..
Столяров полез под подушку, чтобы убрать брошюру, и замер — рука нащупала тонкий картонный квадрат. Фотографию вернули…
— Из вагонов! Всем из вагонов! Начать разгрузку!
Танкисты торопливо заводили двигатели, убирали из-под гусениц чурбаки клиньев. Воздух наполнился рокотом мощных «Лейландов». Одна, две, три машины аккуратно перебирая гусеницами соскользнули с платформ на бревенчатый пандус, четвёртая машина, пятая… Есть. Все. Четырнадцать оставшихся в батальоне танков выстроились в колонну.
— Товарищ полковник, батальон разгрузку закончил.
— Хорошо, майор. Слушай боевую задачу — сейчас возьмёшь с собой проводника, и на склады. Дополучишь топливо, огнеприпасы. Затем — выдвигаешься к этой точке, — палец упёрся в отметку на карте, — там стоит шестой кавалерийский. Будешь их поддерживать. Вопросы?
— Никак нет.
— Отлично. Двигай, майор. Времени мало…
…Вздыбившись на бруствере, танк всей своей массой рухнул дот, вдавив бревенчатую крышу внутрь. Никто из гарнизона не успел выскочить наружу. С воем пролетела мимо болванка бронебойной «колотушки». Тут же третий «Черчилль» выдохнул из всех отверстий клубы дыма и снопы огня — германские пехотинцы сумели в суматохе боя установить незаметно на борту магнитную мину. Распахнулся бортовой люк, и оттуда вывалился на снег танкист в горящем комбинезоне, и тут же затих, прошитый очередью из автомата. Но его убийца не успел порадоваться победе — через мгновение череп немца лопнул от удара отточенной до бритвенной остроты кавалерийской шашки. Конники устроили настоящее пиршество смерти, собиравшей невиданный доселе урожай арийских жизней. Сверкали на солнце клинки, обагрялся алым снег. Летели в разные стороны отсечённые конечности. Внезапно из-за уже близких домов окраин Белгорода появились уродливые силуэты.
— Командир! Танки!
— Вижу! Бронебойным! Радист! Передать всем — отразить танковую атаку противника!
— Слушаюсь!
Ударил по ушам выстрел танковой пушки, но снаряд пролетел мимо цели. Враг успел увернуться.
— Поворотливый, сволочь… Сейчас, сейчас… Есть!
Огонёк трассера исчез в борту невиданной доселе машины врага, через мгновение распахнулся люк, из него выскочил кто-то из экипажа. Он прыгнул на решётку двигателя, но соскочить не успел — из всех щелей вырвалось пламя, и через мгновение в сплошной стене огня уже нельзя было разглядеть человеческий силуэт… Гулкий удар по массивной лобовой броне. Фиолетово-белая вспышка рикошета бьёт по глазам. Майор на мгновение отшатнулся от перископа, затем вновь приник к окуляру. Враг проигрывал. Его тонкоствольные орудия не могли пробить броню наших танков. Да и конники, подавшиеся было назад, воспрянули духом и уже, обойдя поле танковой дуэли с фланга, исчезали на городских улицах.
— Десятка! Не возись! Сейчас тебе пятый поможет! Возьми чуть правее, он у тебя сзади… Так. Есть! Молодцы, ребята!
Танк под номером «10» послушно взял в сторону, и вывернувшийся из-за него «пятый» удачно нанизал на бронебойный снаряд вражескую машину, почти мгновенно охваченную огнём. Полный газ! Нехотя тяжёлая машина поползла к городу, следом устремились остальные танки батальона…
Улицы города были затянуты дымом от пылающих автомашин, бронетранспортёров и прочей вражеской и советской техники. Наших тоже полегло немало. Майор всматривался в перископ, но почти ничего не видел.
— Олег! Остановись на ближайшем перекрёстке!
— Есть, командир!
Через несколько минут танк замер. Александр осторожно откинул люк и осмотрелся — немного поодаль виднелось разбитое немецкое орудие с холмиками трупов возле снарядных ящиков. Где-то слышалась торопливая стрельба. Из-за углового дома вывалился пехотинец:
— Товарищи танкисты! Выручайте! Гансы в подвал засели с пулемётами, не можем выкурить!
— Куда?
— Да тут недалеко! Метров триста! На соседней улочке! Там!
Запыхавшийся боец махнул рукой, показывая направление… Немцы действительно отбивались просто осатанело. Станковые «МГ» секли сплошным ливнем пуль вдоль улицы, не давая нашим бойцам поднять головы.
— Осколочным!
Ваня шевельнул маховики наводки, опуская ствол пушки. Точными выверенными движениями он буквально по микрону наводил орудие. Столяров не выдержал:
— Быстрее, чего ты возишься?!
— Не шуми, командир! Глянь лучше, кто в окошке торчит!
Майор повернул перископ и ахнул про себя — двумя этажами выше в разбитое окно выглядывал ребёнок.
— Аккуратно, Ваня! Аккуратно!
— Стараюсь… Ахнул выстрел, и клубы цементной пыли вырвались из окошек подвала, мгновенно окрасив серым снег, лежащий снаружи. На мгновение пулемёты замолкли, и этого времени хватило, чтобы несколько пехотинцев успели подскочить к амбразурам и швырнуть туда гранаты. Посыпались вниз остатки стёкол, сверкая на солнце, из подвала повалил густой чёрный дым.
— Есть! Прикрыли! Куда дальше?
— Давай вперёд, Олег! Татьяна! Что в эфире?
— Тишина, командир!
— Ладно…
Город пылал, отбрасывая багровые отсветы на лица штурмующих советских воинов. Пробив несколько сквозных коридоров, теперь они постепенно, словно луковицу, очищали от немцев и венгров городские кварталы. Всю ночь шли непрестанные бои, мелькали в воздухе огненные полосы трассеров, то и дело ночная тьма разрывалась вспышками разрывов снарядов. Столяров за эту ночь потерял ещё четыре машины. Из пятнадцати «Черчиллей», с которыми он начинал под Сталинградом, осталось только шесть. Уже девять машин застыли на полях прошедших боёв. Из сорока пяти членов экипажа тридцати семи семьям отправлены похоронки, шестеро попали в госпиталь, и только двое остались сравнительно невредимыми, отделавшись контузиями разной степени. Но к полудню Белгород был полностью очищен от немцев. Танкисты батальона по привычке расположились на площади, поставив оставшиеся танки полукругом и сгрудившись возле полевой кухни пехотинцев. Откуда средних лет старшина ловко орудуя половником оделял гороховой кашей всех желающих. Получил свою порцию и майор. Удобно усевшись в неизвестно кем принесённое кресло-качалку, он орудовал ложкой в котелке, грея ноги возле жарко пылающего костра. Мимо уж гнали пленных, стаскивали трофеи. К нему подошёл молодой лейтенант — артиллерист.
— Здравия желаю, товарищ майор! Всыпали немцам?
— На совесть дали.
Лейтенантик чуть потише спросил:
— Потери большие, товарищ майор?
— Видишь? Все, кто остался.
Тот молча кивнул.
— У меня от батареи тоже только два орудия уцелело… Ещё бы — пока вы город чистили, на нас эсэсовцы двинули. Контратаковали. «Дас Райх»…
— Что?!
— Угум. Но мы им дали жару! Восемь штук спалили начисто, а остальных попятнали тоже не слабо. А это вы, товарищ майор, венгров пожгли?
— Каких венгров?
— Ну, возле города стояли штук десять танков разбитых, и такой вот как у вас…
— Тогда — мы. Просто я не понял, что то мадьяры были…
— А… Ой! Смотрите! Кого гонят то!
И точно, всё больше людей на площади отрывалось от своих занятий и смотрели на марширующую колонну. Внимание к себе она привлекла тем, что состояла из крикливо разодетых женщин явно нерусского вида.
— Кого гоните, славяне?
Прозвучал молодой задорный голос из толпы пехотинцев. Усатый сержант басом ответил:
— Публичный дом гоним. Для господ офицеров. Так драпали, что даже шлюх своих забыли!..
Александр сплюнул на снег и закурил, но насладиться табаком ему не дали:
— Майор Столяров?
Перед ним возник капитан в новеньком белом полушубке.
— Так точно.
— Получите приказ и распишитесь в квитанции…
Едва тот ушёл, как майор вскрыл пакет и, прочитав его, выругался.
— Что такое, командир?
— Два часа на отдых, потом дозаправиться, добрать боезапас и дальше. На Харьков.
Хоть бы чуток отдохнуть дали, заразы! Ладно. Механикам-водителям — спать. Остальные — за работу: проверить машины, сдать гильзы. Сейчас подойдёт топливо и снаряды. Вопросы есть?
В ответ прозвучало уже привычное:
— Никак нет, товарищ майор…

Глава 8

…Небо почему то было багровым… По алому фону медленно плыли кроваво-красные пушистые даже отсюда облака… Как больно… Темнота…
Подполковник Столяров вновь очнулся через несколько часов, когда солнце уже проделало полный круг по небу и наступило утро следующего дня. Очнулся от того, что его щёку вылизывал шершавый язык…
— Гитлер? Ты? Жив? Где я?
Он попытался приподнять голову и вскрикнул от боли в ушибленном теле. Затем сцепил зубы и рывком перевернулся на живот, с трудом удержавшись от крика. Кот довольно мяукнул. Прямо перед Столяровым в лес уходил путь из сбитых и переломанных ветвей и деревьев, а чуть поодаль, метрах в пятидесяти — воронка и обломки самолёта…
Полк подполковника Владимира Столярова воевал под Сталинградом недолго. После ликвидации котла их дивизию перебросили на Украину, под Харьков, и в одном из вылетов самолёт комполка подбили. Он тянул до последнего. Стрелок был убит на месте этим же снарядом зенитки, Владимир приказал всем уходить, а сам пошёл на вынужденную, поскольку двигатель уже сдыхал. Но поскольку подходящей площадки не было, пришлось прыгать. Он едва не прозевал момент, когда хватало высоты для раскрытия парашюта. Последнее, что он помнил — это как сгребает Гитлера и запихивает кота себе за комбинезон. А потом — рывок и темнота…
Несмотря на кожаный меховой комбинезон к телу подползал холод. Осторожно пошевелил ногами — острая боль пронзила сустав. Так… Понятно. Либо перелом, либо вывих. Лучше бы второе, конечно… Руки? Целы. Рядом берёзка. Можно попробовать прислониться… На несложное дело ушло почти полчаса, по внутреннему ощущению. Но зато сразу стало легче. Теперь надо осмотреть внимательнее, заодно проверить, что имеется… Пистолет. Запасная обойма. Карта. Документы. Зажигалка. Портсигар из трофейного оргстекла с десятком папирос… Пайка, естественно, нет. Он был в самолёте… Значит, крышка. Нож? Слава Богам — на месте! Спасибо механику, сделавшему такие шикарные ножны с застёжкой. Уже легче…
Владимир погладил прижавшегося к бедру кота.
— И ты цел, бандюга. Это хорошо. Теперь будем думать, что нам дальше делать…
Неожиданно в животе забурчало.
— О, чёрт! Жрать то как хочется… А нету!
Гитлер присел на задние лапы и взглянул своими зелёными глазищами прямо лицо лётчика, затем поднялся, и, вильнув хвостом исчез в кустах.
— Ушёл, немчура. Ладно…
Столяров подтянул валяющуюся рядом сбитую падающим штурмовиком не очень толстую ветку и принялся за изготовление костыля. Когда изделие было готово, с трудом поднялся и двинулся к останкам самолёта. Путь осложняли сугробы. Хотя наступил март, весной и не пахло, и снега в лесу было полно.
— Хорошо коту. Лёгкий, не проваливается. А тут…
Лётчик оглянулся на пропаханную им борозду и сплюнул. Вот и воронка. Уже схваченные морозцем обледенелые края, копоть, куски металла непонятной формы…
— Мать моя родная, сколько же я без сознания валялся?!
Присвистнул Владимир, ощупав уже прочный лёд.
— Да уж не меньше суток, точно! Надо убираться отсюда, пока гансы не нагрянули…
И он пошёл. Стиснув зубы, чтобы не закричать от невыносимой боли в ушибленном теле. Пока ещё светло…
За те недолгие часы, пока не наступила темнота он успел отойти в глубь леса совсем недалеко, может, на километр, от силы — полтора. Надо было устраиваться на ночлег. Припомнив уроки отца и брата, нашёл местечко, где побольше снега и выкопал нору. Только собрался залезть внутрь, как услышал задушенное мяуканье. Обернулся и с размаху плюхнулся на пятую точку:
— Гитлер! Ну ты…
Кот явился вновь. И не один! В зубах животное тащило невесть откуда пойманного зайца! Вскоре на очищенном от снега месте трещал костёр, на котором жарилась кое-как ободранная тушка. Гитлер удовольствовался потрохами, лётчику досталось остальное. Пусть животное и отощало к весне, тем не менее сил у Столярова прибавилось. Причём настолько, что он стащил с ноги унт и рассмотрел распухший до безобразия синий сустав.
— Знаешь, котяра, а похоже, что мы с тобой ещё легко отделались — вывих у меня! Видать, когда падал, зацепился за что-то… Отлежимся, и опять в бой! Главное — до наших дойти…
Он ещё не знал, что Красная Армия сегодня оставила Харьков под напором немцев…
Утром Владимир с трудом открыл глаза — его знобило, во рту какой-то металлический привкус. Попробовал закурить и тут же сплюнул, ощутив во рту неприятный привкус — верный признак повышения температуры. Гитлер вопросительно мяукнул.
— Похоже, кот, плохи наши дела… Заболеваю я…
Лётчик выбрался наружу и осмотрелся. Уже рассвело. Зачерпнул горсть снега, бросил в рот, чтобы утолить нарастающую жажду. Не помогло, только ещё больше пить захотелось.
— Надо идти, котяра. Надо… Иначе здесь и сдохну, как собака…
…В висках стучало. Всё плыло перед глазами. Иногда подступала дурнота и его долго рвало желчью, поскольку желудок был пуст. Самодельный костыль уже протёр комбинезон под мышками до дыры, и больно рвал уже живое мясо под мышкой. Остановившись, Столяров сдёрнул с себя щегольский шарфик из парашютного шёлка и обмотал им рогатку. Стало немного легче, но всё равно — сил уже не оставалось. Внезапно деревья перед ним расступились, и он оказался на вершине горы. Внизу расстилался небольшой хуторок дома в четыре. Мирно поднимался дымок из труб, весело блестели на солнышке белёные мелом стены хат. Донеслось квохтанье кур, блеяние козы. И в этот момент Володя потерял сознание и упал… Его тело заскользило, мелькнуло в клубах снежной пыли, в себя он так и не пришёл…
…-Пить… Пить…
Чья-то мягкая ладонь осторожно приподняла его голову и капли влаги коснулись пересохших губ.
— Вода? Нет. Молоко…
Уже почти позабытый вкус восхитительно сладкого козьего молока… Привкус мёда… Он жадно глотал, пока не выпил всё, затем его так же осторожно опустили на подушку… Подушку?! Глаза мгновенно раскрылись — перед глазами потолок из струганных досок, уже потемневший от времени. Внезапно перед ним возникла перевёрнутая почему то морда Гитлера. Тот коротко мяукнул. Затем послышался мягкий грудной голос.
— Очнулся, миленький? Ты не бойся. Немцев нема у нас. Воны редко сюды издят. А как идуть, так в нас Серко гавкать спочинае, коли воны, ироды, за три версты звидсиль…
Увидеть, кто говорит, так и не удалось пока. Голова не поворачивалась. Сил не было… Но хотелось верить. В лучшее. И он опять провалился в забытье…
Вновь пришёл в себя, когда уже стемнело. В комнате он был один. Уютно мерцала лампадка над иконостасом в углу, да женская фигура в длинной ночной сорочке тихо молилась перед ними, стоя на коленях. Длинная светлая коса длиной до маленьких аккуратных пяток лежала между лопаток, почти не шевелясь при поклонах. Внезапно хозяйка словно что-то почувствовала и, прервав молитву, обернулась — Владимир увидел молодую девушку, или женщину, в полутьме он сразу и не разобрал. Но то, что его спасительница была красива и молода, он понял сразу.
— Очнулся? Пить хочешь?
— Хочу… Если можно…
— Нужно. Я тебе и курочку зарезала, бульончик сварила. Сейчас принесу. В печке стоит, тёплый ещё.
Она подхватилась и умчалась в другую комнату. Через несколько мгновений появилась вновь, уже в телогрейке и с чугунком в руках.
— Сейчас мы тебе поможем… Сможешь сидеть?
— Должен…
Неожиданно сильные руки легко приподняли могучий торс лётчика и подоткнули под спину целую кучу подушек. Сразу стало легче. Затем ко рту поднесли ложку с ещё дымящейся едой. Владимир запротестовал:
— Зачем вы, я сам… Не так уж я и плох…
— Сам, так сам. Я помочь хотела…
Хозяйка положила чугунок ему на колени и сделала движенье, чтобы встать со стула, но Владимир успел ухватить её за руку.
— Чего?
— Вы не обижайтесь. Просто я подумал, что вы весь день по хозяйству, да ещё я вам на голову свалился. Вот и хотел, чтобы вы отдохнули…
Насторожённое выражение исчезло с её лица, она вздохнула и присела обратно на стул.
— Ладно. Ты ижь давай. Тебе надо сил набраться. А поутру дед Василь прийде. Побачит тебе. Да и ногу на мэсто поставит…
— А кто это, дед Василь?
— Та знахарь наш. Дохтура в нас немае, вбили нэмци, вот диду и лечит, коли може… Вин правильный. Не выдаст… Ладно. Поижь — поставь казанок у койци. Ось тоби поганое ведро, нужду справишь, та крышкой прикрой, шоб не воняло. Споняв?
— Понял…
— А я спати пиду…
Хозяйка вновь поднялась и устало потянулась, затем пошлёпала к выходу из комнаты.
— Спасибо вам…
Она обернулась уже в тёмном проёме:
— А? Та не за што… Ти ж летун, нимцев бьешь. Тоби кормить можно…
— А зовут вас как, хозяйка?
— Та люди Дариной кличут. Спи, летун… 
Она ушла. Было слышно, как скрипнула щеколда на двери, затем зашуршало одеяло, и Владимир принялся за трапезу. Быстро опорожнил горшок, поставил его у изголовья деревянной кровати, затем осторожно, старясь не греметь, справил нужду и прикрыл ведро крышкой. А после уснул неожиданно крепким сном. На широкой деревянной стойке в ногах лётчика сидел чёрный здоровенный кот и смотрел на раненого хозяина загадочным взглядом зелёных глаз…

Глава 9

Глаза майора уже просто слипались от усталости. Ещё бы — почти шесть часов за рычагами! Зато дал механику выспаться и отдохнуть. Теперь его очередь вести машину… Александр едва успел рвануть рычаги и затормозить машину — прямо на дороге стоял человек в папахе и кожаном пальто с поднятой рукой. Щёлкнул стопор люка, майор высунулся наружу.
— Кто такие?
— Отдельный танковый батальон тяжёлых танков шестого кавкорпуса. Приданный.
— Сам вижу, что тяжёлых. Генерал Рыбалко.
Рука сама подлетела к виску.
— Майор Столяров, товарищ генерал. Следую согласно приказа к месту дислокации корпуса.
— Понятно. Сколько машин было вначале?
— Под Сталинградом — пятнадцать, товарищ генерал.
— Ну, ты ещё богач, майор. Короче, слушай новый приказ — пойдёшь прямо на Харьков. Там твои черепахи больше толку принесут. А с Соколовым я договорюсь: дам ему батальон «семидесяток». Они полегче, да и пошустрей, чем твои сараи, майор…
…Впервые майор входил в освобождённый город парадным маршем. До этого — в тяжёлых жестоких боях, в огнях пожарищ, через трупы товарищей. А сейчас — строем, в колонне, по проспектам и улицам, на которых стояли со слезами на глазах немногие уцелевшие жители Харькова. Оккупационные власти гитлеровцев их практически не кормили. Не было централизованного подвоза продуктов, такого снабжения как в советские времена. Каждый выживал, как мог. Люди уходили в деревни, меняли нехитрые пожитки на еду, словно в гражданскую. Кое-кто и добытчиков вообще не возвращался — они погибали от случайной пули, выпущенной полицаями, засыпали, чтобы никогда не проснутся на дорогах, в лютую зиму. И напрасно их ждали дома, гадая, принесёт ли глава семейства что-нибудь съедобное… На центральной площади горел костёр. В его огне пылали ненавистные атрибуты фашистов: красные знамёна со свастикой, портреты отродья человеческого — Гитлера. Многочисленные вывески и таблички, украшенные острым готическим шрифтом, корчились в багряных языках. Казалось, что даже воздух становился чище после очистительного пламени… Да. Впервые на памяти Александра фашисты оставили город добровольно. Их командующий Пауль Хауссер, понимая, что охват города грозит войскам под его началом новым Сталинградом, решился нарушить прямой приказ Фюрера, гласивший «сражаться до последнего». Он знал, что рискует собственной головой, но всё-таки пошёл на отступление, спасая своих солдат. Да, эсэсовцы умели драться. Драться умело, храбро, жестоко. Но они умели и отступать, когда этого требовали интересы дела. Что толку было бы в том, что они полегли бы все, до последнего солдата? У Красной армии имелось гораздо большее колличество бойцов, техники, артиллерии, чем у врага. Харьков уже находился фактически в окружёнии. Большевистские орды попросту бы перемололи отборные части вермахта, пусть при этом они и сами бы умылись кровью, но элита Германии, её отборные части подверглись бы полному уничтожению, что нанесло непоправимый удар по престижу СС. И Хауссер совершил Поступок…
Остатки батальона майора Столярова расположились на отдых возле здания бывшей гостиницы. Несмотря на отсутствие большинства стёкол, в некоторых номерах, при известной смекалке можно было жить. А поскольку советский боец, как известно, неприхотлив, то можно сказать, что танкисты расположились со всеми удобствами. И даже с роскошью, поскольку спали на кроватях, что на войне являлось делом практически неслыханным. Непонятно почему им дали целых три дня отдыха, и «чумазые» наслаждались передышкой. Нет, конечно, днём все занимались техникой. Готовя её к предстоящим в будущем боям. Перебирали двигатели, насколько могли и хватало умения, приводили в порядок ходовую часть, готовили боеприпасы, узнавали обстановку на фронте и в городе. Столяров целыми вечерами просиживал за вручённой ему на неизвестном полустанке брошюрой о новом немецком танке, мучительно выстраивая тактику боя с таким противников. По всему выходило, что встреча с «тиграми» закончится для его ребят большой кровью… Майор гнал от себя эти мысли, но факты говорили ему одно и то же — против «T-VI» у «Черчилля» шансов практически нет. Если только из засады, в упор, с тыла, где броня потоньше…
В холле играл патефон. Звучала любимая в батальоне «Рио-Рита». Столяров сидел на венском стуле с гнутыми ножками и отхлёбывал огненно-горячий чай из жестяной кружки, наблюдая, как его танкисты кружатся в танце. Сам он танцевать не любил, но музыку ценил, и частенько мурлыкал себе под нос запомнившиеся мелодии. Его радиотелеграфистка Татьяна в этот раз танцевала в паре с командиром одной из уцелевших машин Петром Волковым. Вообще её отношение к майору вдруг резко изменилось. Девушка стала холодной в общении, прекратились так помогавшие ему разговоры. На вопросы стала отвечать чётко по уставному, словом, в экипаже появилось какое-то напряжение. Ребята ничего не знали, и на расспросы Александра только пожимали плечами. Вот и сейчас она самозабвенно кружилась в ритме танго. Рядом с ней топталось ещё несколько пар. Это заглянули на огонёк местные жительницы. Уже всю округу облетела весть о том, что рядом на постое танкисты, молодые крепкие парни. А поскольку с мужским полом в Харькове был известный дефицит, то девицы на выданье быстро протоптали в гостиницу дорожку, надеясь на известное женское счастье: а вдруг повезёт? Внезапно хлопнула дверь, и появился лейтенант с петлицами связиста. Окинув веселящихся взглядом, и уверенно высмотрев майора, направился к нему.
— Майор Столяров?
— Так точно.
— Вам пакет. Получите и распишитесь…
Александр пробежал приказ взглядом и решительно поднявшись, подошёл к шипящему музыкальному агрегату, затем снял иглу с толстой щеллачной пластинки. Раздался недовольный гул, но он рявкнул:
— Батальон! Тревога! Приготовиться к маршу. Выход из расположения через двадцать минут! Вещи — с собой. Уходим, орлы!..
И опять ночь. Крутящиеся в свете фар снежинки. Искры из выхлопных труб. Пробитые сугробы и вытаскивание застрявших машин… Утром Столяров уже докладывался командиру первой гвардейской бригады о прибытии. Полковник, командир части, был озабочен и зол. Он подвёл Александра к карте, разостланной на столе, и показал нанесённую на неё обстановку.
— Смекаешь, майор?
Тот окинул взглядом многочисленные синие и красные стрелки, охватившие Харьков со всех сторон и кивнул головой.
— Вот. А мне приказывают уже завтра овладеть Синельниково. А туда — только через Перещепино…
— Ясно, товарищ полковник.
— Ничего тебе неясно, майор! Мне обещали танковый полк поддержки! Там эсэсовцы стоят, твою мать!
Неожиданно вскипел командир.
— А прислали пять ленд-лизовских уродов! Всего! В общем так, комбат. Бери своих и вперёд. Перещепино взять и доложить. Теперь ясно?
— Так точно. Ясно.
— Идите…
Александр оставил танки в небольшом овраге, а сам в сопровождении пехотных командиров отправился в спешно отрытые окопы для рекогносцировки. Стёкла бинокля внимательно следили за развалинами станции, в которых засели немцы. Майор слушал пояснения пехотинцев, а сам отмечал про себя ориентиры для поддерживающей будущую атаку артиллерии и прикидывал маршрут атаки… Всё поле перед городком было изрыто воронками, исполосовано многочисленными следами гусениц и бойцов. Лежали застывшие в последнем движении трупы людей. Наконец он решился…
Пушки вели частый огонь из всех имеющихся стволов. Разрывы снарядов сплошной стеной закрыли Синельников, и казалось, что ничто живое там уцелеть просто не могло. Но Столяров ошибался — едва загремело могучее «Ура!» и в атаку двинулись цепи пехоты с редкими, медленно ползущими по глубокому снегу танками, как в ответ ударили хлёсткие выстрелы длинноствольных 75-мм орудий немецких самоходок. А потом, Александр просто не поверил своим глазам — из развалин навстречу выдвинулись «Т-34» и «КВ» с крестами на броне и открыли огонь по наступающим…
— Трофейные, мать твою!
Выругался Дмитрий, прильнувший к своему смотровому прибору.
— Бронебойный!
— Готово!
— Огонь!
Бабахнуло пушка, но снаряд с воем отскочил от массивной башни «Ворошилова» и зарылся в снегу. Столяров закусил губу.
— Бей! Не переставать! Олег! Вперёд!
«Лейланд» взревел, и массивный «Черчилль» медленно двинулся вперёд. Танковое орудие беспрерывно стреляло, но результаты огня были удручающе ничтожны. Болванки рикошетили от брони танков врага. Ответный удар противника был гораздо эффективнее — уже не один советский танк пылал в смрадном пламени соляра. Выскочившие из пламени погибающих машин немногие уцелевшие танкисты катались по снегу в попытках сбить пламя с промасленных комбинезонов, не обращая ни на что внимания, и замирали после пуль, выпущенных в них пошедшими в контратаку врагами…
— Товарищ майор! Шестой не отвечает!
Позвенел в наушниках голос Татьяны. Александр крутанул перископ — «МК- IV» с бортовым номером «6» застыл, завалившись на бок в огромную воронку. Тут же открылся башенный люк, но из него вырвался не кто-то из танкистов, как ожидал майор, а огромный столб пламени, ударивший в небо.
— Держись!
Вопль механика перекрыл даже грохот дизеля — в тот же момент хлёсткий удар потряс всех, находящихся в танке. Послышался крик Ивана, которому досталось больше всех — снаряд из «оффенрора»  ударил точно в борт именно в том месте, где находился наводчик. Мгновенно отсек экипажа наполнился едким дымом. Двигатель смолк.
— Все целы?!
— Ваня… Ранен…
— Что с машиной?!
— Попробую, товарищ командир…
Послышался свист стартёра, заглохший было «Лейланд» вновь ожил.
— Давай назад, потихоньку, Олег!..
На мгновение пахнуло морозным воздухом. Столяров удивился — откуда? Оплавленная дырка в борту подсказала ответ. И в этот момент вновь ударил гром… Майор пришёл в себя от острой боли и открыл глаза — его обнажённую кисть лизали языки огня. О, чёрт! Зашипев, словно рассерженный кот он выдернул из креплений огнетушитель и ударил торчащей из него головкой по стене. Ярко-красный цилиндр заурчал, и из его сопла вырвалась мутная струя пены, быстро сбившая пламя, вырывавшееся из стенки моторного отсека. Внутри сразу наступила темнота. Остро пахло горелым и ещё чем-то, мучительно знакомым. Кое-как Александр нащупал защёлку люка и с усилием отвалил тяжеленную створку — сразу стало светлее. Он перегнулся через затвор и дотронулся до виска неподвижно лежащего Дмитрия — жилка билась, но очень медленно, с перерывами. Жив… Ивана зацепило ещё раньше… Послышался еле слышный стон спереди. Кусая губы, чтобы не закричать от боли в обожжённой руке Столяров полез вперёд. Это был Олег. Он прижимал к животу окровавленные руки. Луч света падал на него из вырванной смотровой щели. «Чем же это нас так?» Вновь слабо удивился Столяров. Уцелевшей рукой полез в нагрудный карман, вытащил индивидуальный пакет и, разорвав упаковку зубами, приготовился наложить повязку, но едва оторвал руки водителя от раны, понял — парню досталось серьёзно… Осколки брони просто пришили крупное тело Сабича к металлу сиденья… «Татьяна!» Обожгла мысль. Он рванулся к ней — девушка неподвижно привалилась к разбитой рации. На толчок слабо шевельнулась и застонала.
— Жива!..
Снаружи послышался голос:
— Эй! Танкёры! Есть кто живой?
— Есть! Но все ранены! Принимай, сейчас люк открою…
Он полз по снегу, прикрываясь дымом от горящего «Черчилля», таща за собой на снятой с убитого шинели Татьяну, раненную в обе ноги. Следом пыхтели пехотинцы, подоспевшие на выручку. Радистка вновь потеряла сознание, едва Столярову удалось вытащить радистку через второй люк, обращённый к нашим. Уже снаружи майор кое-как забинтовал прямо поверх брюк её раны, перекатил на прочную ткань и пополз к своим, здоровой рукой подтягивая шинель с драгоценным грузом за собой. В висках стучало от напряжения, пот заливал глаза, мешая разглядеть то, что творилось вокруг, и когда его подхватили крепкие дружеские руки Александр схватился за кобуру, но услышав знакомую речь успокоился. И только тогда позволил себе потерять сознание. Про осколок, сидящей в его правом плече он даже и не знал…

Глава 10

Проснулся Столяров от того, что на него кто-то смотрел. Рефлекторно он сунул руку под подушку, где лежал его «ТТ», нащупал рукоятку, и только тогда открыл глаза — на гнутом венском стуле сидел дед. Даже не дед. Так и завертелось на языке словечко — «дедок». Маленький, щупленький, в украшенном вышивкой коротком полушубке и валяных домашнего изготовления, бурках. Хитро прищурившись, дедок посмотрел на лётчика, затем полез в карман и извлёк кисет. Молча, но внушительно, извлёк из кармана «носогрейку», набил табаком, зажёг скверную, вонючую спичку, затем пыхнул пару раз, раскуривая трубку, выдохнул облачко на удивление ароматного дыма, почему то пахнущего вишней, и только потом, после трёх невообразимо вкусных затяжек, заговорил неожиданно густым, на грани восприятия, басом:
— Ну, летун. Рассказывай.
— Чего рассказывать, дедуля?
Нахмурился Владимир.
— Где болит, что болит…Дырки в организме от огнестрела имеются?
— А… Понятно. Ранений нет. Похоже, ногу я вывихнул.
— Сейчас поглядим. Но кажется, что действительно нет…
Дед отложил в сторону свою трубку, затем закрыл глаза и повёл руками в воздухе, что-то пришепётывая про себя, затем вдруг выпалил:
— А ведь ты, сынок, не русский! Не пойму, каких кровей? На русского — не похож. На украинца, белоруса, вообще на славянина — не похож. Но и немчурой в тебе не пахнет. Непонятный ты, какой-то…
— А что, важно так? Не всё ли равно, кто за Родину бьётся? Главное — на правой стороне.
— У немцев Германия тоже права… По ихнему! А по нашему — вороги лютые, нежить нечистая! Но ты наш… Советский. Каких кровей будешь?
— Мать у меня норвежка… Отец — русский.
— Ясно…Редкость в наших краях невиданная…Трудно тебя лечит будет…
— Да что тут трудного, дедуля? Ногу вправить, и всё.
— Всё? Шустрый ты, молодец! Нога у тебя четверть беды!
— С чего бы это, дедушка?
— С чего…
Передразнил тот Владимира, затем сказал:
— Ты, парень, на вывих не смотри. Ерунда. Поставим тебе сустав на место, и всё. Тут другая беда… Сколько ты на морозе валялся?
— Тролль его знает… Похоже, что сутки точно. Может, двое…
— Ото ж! Застудил ты себе всё нутро. У тебя лёгкие темнеть начинают. Кашлять, поди начал сразу, как в тепло попал?
— Есть маленько…
— И сбоку у тебя шишка здоровая, а спадать не думает. Так?
— Так…
Недоумевая протянул лётчик.
— Похоже, будто тебя дубиной огрели, да ещё со всей мочи.
— Это, наверное, когда я с парашютом прыгал… Низко было, вот и посчитал ветки.
— Ото ж! Ладно. Мать то как кликала?
— Владимиром.
— Да не отец! Мать тебя как звала?
— Вальдар…
— Красиво… Вот что, Володя — Вальдар, буду тебя лечить. Только одно условие — что скажу, то и делай, даже если тебе это придурью покажется. Согласен?
Столяров пощупал ту самую шишку на боку, невидимую под одеялом и кивнул.
— Согласен.
— Ото ж! Даринка! Внучка!
В проёме мелькнуло, и в комнату вбежала спасительница Владимира.
— Звали, дедушка Василь?
— Звал. Баньку истопить сможешь намедни?
— Смогу, деду Василь.
— Топи. Как сможешь сильно, топи. Чтобы жар был невыносимый. Котомку мою дай сюда.
Та опрометью метнулась назад, в другую комнату и тут же вернулась назад, неся в руках сшитый из разноцветных лоскутков мешок.
— Вот, дедушка Василь.
— Погодь. Не спеши. Я тебе дам лекарство. Перед тем, как его в баню поведёшь, заваришь кипятком и напоишь его. Горилка у тебя есть?
— Есть…
— Крепкая?
— Горыть.
С гордостью произнесла та.
— Неси стакан. Да горбушку хлеба с солью. И ступай баню топить.
— Понятно, дедушка Василь…
Пока Дарина бегала за самогоном, дедок-знахарь откинул одеяло и осторожно касаясь распухшего сустава осмотрел ногу. Затем приказал задрать рубаху и долго, закрыв глаза, водил на багрово-чёрной шишкой руками, цокая при этом языком.
— Повезло тебе, паря… Чуть без почки не остался… Но — повезло. Крепкая, видать, у вас порода! Не хуже наших!
— Про викингов слыхал, дед Василь?
— Это вроде наших казаков?
— Угу. В Европе ещё молитва была в Средние века — «От неистовства норманнов упаси нас, Господи»…
— Мало вы жару им давали, видно. Коль полезли сюда враги…
— Сколько могли. Что французам, что англам, что датчанам… Всю Европу в страхе держали…
— Ладно. Вот те стакан. Вот тебе горбушка. Осилишь?
Он лукаво усмехнулся, держа в руке чуть ли не полулитровую кружку с прозрачной жидкостью. Владимир с отвращением взглянул на содержимое и поморщился от резкого сивушного запаха.
— Я, вообще то, непьющий…
— Прими не пагубы ради, а ради пользы.
Выдохнув, лётчик с трудом влил в себя отвратное пойло, торопливо зажевал густо посыпанной солью горбушкой, натёртой чесноком. В ушах сразу зашумело, всё поплыло перед глазами, он послушно дал уложить себя на спину, взялся за спинку руками, зажал во рту деревянный черенок ложки… Затем что-то вспыхнуло у него перед глазами, раздался сухой треск, острая боль пронзила его с пяток до макушки. Он рванулся и… опешил. Мгновенно хмель улетучился из его организма, когда перед глазами возникли его же руки с куском дубовой доски, вырванной из изголовья спинки… дед Василь с открытым ртом смотрел на ту же доску, затем покачал головой в изумлении:
— Ну, ты, брат, силён… Как же быть то с тобой?
— Ты, дедушка, скажи лучше, что сделал, пока я тебя этой доской не пришиб!
— Ногу на место поставил. Легче теперь?
Владимир прислушался к ощущениям в организме — действительно, ноющая тянущая боль толчками отступала куда-то вдаль, прочь из организма. Точно! Поставил дед сустав на место!
— Легче! Ну, извини, дед Василь, что не понял сразу.
— Да ладно… Намедни я одному вставлял руку, так не поверишь — две недели с синяком ходил! Вот что значит, самогон слабоват…
Они оба рассмеялись…
— А зверь то твой?
— Мой. Спаситель, можно сказать… Если бы не он — валялся бы я сейчас где-нибудь в лесу…
— Красавец…
Дед вскоре ушёл, а лётчик распластался на кровати и слегка задремал, прислушиваясь к себе. Плотная повязка на ноге не позволяла ей шевелить, но той тупой боли уже не было. А вечером его ждала БАНЯ! В предвкушении неслыханного на войне удовольствия он закрыл глаза и незаметно для себя уснул…
Столяров проснулся от того, что его легонько тронули за плечо.
— Не спышь, гость?
— Нет. Проснулся.
Лётчик прислушался — было тихо. За окном уже давно стемнело, но было достаточно светло от яркого месяца. Он обратил внимание, что лампадка под образами была потушена. Хозяйка склонилась над ним:
— Вставай. Сможешь сам?
— Смогу, наверное. Дедуля ногу вправил. Уже не болит.
Он осторожно спустил ноги с кровати, опираясь на здоровую — выпрямился. Затем перенёс вес на больную конечность. Ударила боль, но далеко не такая, какая была до этого.
— Терпимо. Доковыляю. Куда идти то?
— Пока сюда. На кухню…
Володя с любопытством осмотрелся: аккуратная, белёная мелом каморка с маленькой печкой- каменкой. На печи лежало лоскутное одеяло. В углу — самодельный стол, с нехитрой снедью. Кусок сала, крупно порезанные куски чёрного хлеба, соль в резной берестяной солонке, чугунный горшок с каким то варевом. Дарина, почему то напряжённым голосом произнесла:
— Садись. Дед Василь тебе лекарство оставил. Надо выпить перед баней.
Отвернулась к печке, вытащила из неё исходящий паром другой горшок, поменьше, поставила на стол кружку, и накрыв её марлей, осторожно наполнила пахучей жидкостью.
— Пей. До дна. Потом посиди пять минут, и пойдём.
Девушка вздрогнула и повела плечами, словно в ознобе. Не обратив на это внимания Столяров в три глотка осушил горячий настой и поудобней устроился на стуле… Вроде всё нормально. И боль чуть утихла опять…
— Идём.
Дарина протянула ему большущий овчинный тулуп.
— Надень, чтоб не простудиться…
Едва он просунул руки в рукава, как подхватила его под руку и повела прочь из хаты. Вкусно хрустнул под ногами в валяных постолах снег, опираясь на девушку он обошёл дом и оказался в занесённом снегом саду, по которому вилась узкая тропинка. Вдали чернела невысокая избушка.
— Вон баня. Идём скорее.
Столяров почувствовал её дрожь. Боится, что ли? Удивился он. Чего? Или намёрзлась за день? Столько дров натаскать для топки, да воды, да хозяйство… Устала, наверное… Нагнувшись, чтобы не ушибить голову, шагнул тёмный, без окошек, коридорчик.
— Погоди. Прикрою, чтоб не выстужать.
Он замер. Скрипнула дверь сзади. Лязгнул крючок. Затем он почувствовал, как хозяйка скользнула мимо него и по глазам ударили лучи света от лучины, зажжённой в предбаннике.
— Скорише! Стынеть ведь…
Он торопливо ввалился внутрь и захлопнул за собой дощатую фиртку. Ударило жаром. Дарина снова засуетилась, полезла в сундук у печки, вытащила банку с чем то коричневым, густым.
— Не холодно?
— Нет…
— Давай свий бок. Смажу.
— А что это?
— Та мёд. Диду Василь велев тоби намазать синяк перед парилкою. Скидавай кожух!
Скомандовала она. Пожав плечами, Володя выпутался из тулупа, затем потащил рубаху через голову. Скосил глаза — ладонь осторожно, едва касаясь, покрывала багрово-синий кровоподтёк тонки слоем мёда. Пахнуло летом, душистыми травами…
— Всё. Иди. Парься. Воды хватит. Камни аж белы. Свитять.
— А… А как же?
Она чуть усмехнулась.
— Иди. Я в коридор выйду, а потом вернусь. Сиди, скильки зможешь. Диду казав, що чем бильше, тем лучшее будэ.
Накинула на голову платок и скользнула в коридор. Чёрт! Там же холодно!!! Лётчик торопливо потащил с себя одежду, и, затем, наконец, оказался в раскалённой внутренности парилки. Устроился на полке повыше, нашёл ковшик с водой в неверном отсвете огня печи и поддал ещё пару. Перегретая струя со свистом ударила в потолок, сразу стало горячо. Он расстелил чистое рядно, заботливо приготовленное Дариной и улёгся на нём, чтобы не обжечься. Ух! Хорошо!.. Интересно, что мне дед дал? И хозяйка какая-то не в себе сегодня… Прислушался к своим ощущениям — нет. Вроде всё нормально… Только почему то жар изнутри пошёл… И в висках слегка шумит… Но не от жары. Что-то другое… Что? Вытянулся поудобнее. Расслабился, чувствуя, как благословенное тепло пронизывает каждую частичку его тела… Отвернулся к стене. Пахнуло холодом — Владимир резко повернулся к двери, там стояла Дарина в одной рубашке…
— Ты что?!
— Мовчи, дурэнь!
Шлёпая босыми ногами она подошла к нему, Столярова бросило в жар, он почувствовал напряжение в паху… Между тем хозяйка деловито осмотрела его синяк, снова мазнула мёдом, затем открыла топку печки и подкинула дров, плеснула ещё воды на уже светящиеся от жара камни. Всё заволокло паром, только где-то в углу плясали багровые отсветы в топке. У Владимира всё поплыло перед глазами, он почувствовал, как его сознание начинает куда-то прятаться…
…Сознание вернулось сразу. Он открыл глаза — лежит уже в хате. Ого! Как это я сюда попал? Дарина постаралась? Ну, чёртова девка! Отчаянная! Ничего не побоялась… Стоп! А что это?.. Он перевёл взгляд и замер — знакомая ладошка лежит у него на груди, проскользил взглядом вдоль руки: мать… Осторожно приподнял одеяло, взглянул внутрь и торопливо опустил — на девушке ничегошеньки не было. Ни единой ниточки…

Глава 11

Майор пришёл в себя уже только в машине, лежа на деревянном полу. По характерному подвывающему звуку догадался, что это тупоносый американский «студебеккер». Заметив, что Столяров пошевелился, к нему склонилась санитарка, худенькая большеглазая девушка лет двадцати.
— Очнулись, товарищ командир? Слава Богу!
— Где я?
— Не волнуйтесь. Вас в госпиталь везут. В Харьков.
— О, чёрт! А это что?!
Он нащупал на себе плотную повязку на правом плече обожженной руки. Девчушка удивлённо посмотрела на него:
— Так это, товарищ майор, рана у вас там. Осколок сидит, от бомбы. Ваш танк разбомбили фрицы с воздуха, видать одним и зацепило. Наш врач ещё диву давался, как вы с такой дыркой девушку вытащили. А кто она вам?
Александр оторвался от созерцания и сердито посмотрел на большеглазое чудо в шинели не по росту:
— Член экипажа. Радиотелеграфист. А где она?
— Да в соседней машине. Где тяжёлые. Крови много потеряла. Но жить будет! Не волнуйтесь! И остальные ваши там тоже. Все живы, хоть и поранены сильно…
В это время кто-то из раненых попросил пить, и санитарка рванулась к нему, оставив Александра в покое, наконец. Майор попробовал подняться, и это ему удалось, несмотря на шум в ушах слабое головокружение. Он кое-как добрался до стенки будки и привалился к фанере обшивки. Приятное тепло, шедшее от установленной в машине «буржуйки», разморило его, и Столяров не заметил, как его глаза вновь сомкнулись…
После прибытия в город Столяров сразу попал на хирургический стол. В утешение ему в этот раз операцию делали под местным наркозом. Старенький врач-хирург долго ругался по поводу дырки в молодом «дикорастущем», как он выразился, организме. Но своё дел сделал отлично, и когда Александр слез со стола напутствовал его на прощание просьбой беречься от подобных вещей.
— А что поделать, товарищ хирург? Война есть война, и на ней стреляют…
— Всё равно, молодой человек. Вы уж там поосторожнее.
— Будем стараться, товарищ доктор…
В палате для легкораненых было двенадцать человек. В основном — пехота, но оказался один из Богов Войны, в смысле — артиллерист. А так же весьма редкий гость — лётчик. Пилоты попадали в такие заведения не так уж часто. Как правило, они, если попадало легко, лечились при своих санбатах. Ну, а сели что тяжёлое — то либо закрытый гроб, либо тыловое учреждение. Этот же был из транспортной авиации, снабжавшей наши окружённые под Красноармейском наши части под командованием Попова, и словил осколок мягким местом, когда немцы пытались помешать нашим «У-2» сбрасывать бойцам боеприпасы и горючее. Смешно и больно, как тот выразился. Впрочем. для летунов такое ранение было довольно типичным… Александр устроился на койке у окна и использовал выпавшую ему передышку для отдыха. Он отсыпался, отъедался, насколько это было возможно. Читал свежие газеты, что было всё-таки роскошью. Нет, армейскими боевыми листками части снабжались безупречно, слов нет. А вот с центральными, вроде «Правды», «Известий», уже было сложнее… Вечерами для выздоравливающих в госпитале организовывали танцы, на которых было много гостей из харьковчан. По преимуществу женского пола. Раны Столярова заживали быстро, на удивление ему самому, и вскоре, уже через две недели он впервые посетил подобное мероприятие. К своему величайшему удивлению там он увидел Татьяну, скромно сидевшую на стульчике в углу…
— Привет, радиотелеграфист! Как самочувствие?
— Спасибо, товарищ майор…
— Что сидишь такой букой? Или не рада меня видеть?
— Почему? Рада, товарищ майор… Ребята тоже здесь?
Майор посуровел.
— Все на месте. Тут. У тяжёлых лежат. Тебя я дотащил.
— Я знаю… Мне ещё там всё рассказали. Как вы с осколком в плече меня по снегу волокли три километра.
— Три километра?! Не знал, честное слово!
— Вот так оно было… Вы уж извините меня, товарищ майор…
— За что?!
— Это я ту фотокарточку у вас взяла. В вагоне… Хотела сжечь, да одумалась… А вашей невесте повезло. Я ей завидую.
Столяров опешил:
— К-какой невесте?!
— Той, что на карточке… Красивая девушка. Вы с ней счастливы будете. Желаю вам всего хорошего вместе…
Наконец Александр понял: девушка посчитала Бригитту за его будущую супругу. Он облегчённо улыбнулся.
— Ох ты ж Господи! Я чуть заикой не стал, солнышко! Рассказать тебе одну историю, Танюшка?
Девушка несмело подняла потупленную голову и слабо кивнула в знак согласия. Майор полез в карман пижамы, выудил папиросу и, закурив, начал свою речь…
— Было это в сорок первом. Ещё в Белоруссии… Я тогда в окружение попал. Контузило, а потом в блиндаже завалило. Наши, кто уцелел, отступили, а про меня видать, забыли. Или откапывать некогда было… Словом, когда наружу вылез — никого и ничего. Одни мертвецы. Вот я к своим и пошёл… Всякого повидал по дороге. И не дай Бог кому другому это пережить! А на одной речушке я фрицев прихватил. Троих. Двух — ножом. А третью — в плен взял. Вот эту вот самую…
С этими словами он вытащил из кармана злополучную фотографию. Уже изрядно потёртую, затем продолжил:
— Они на машине были. Решили искупаться. Расслабились. Ну, ты про мой ножик знаешь, чего говорить? В общем, поехал я с комфортом. На одной дороге наткнулся на нашу колонну, которую немцы с воздуха накрыли, а потом танками. Там… Там наших сестричек в плен взяли. И видать всей толпой… Того… Понимаешь. Лежали они, привязанные… Я хотел Бригитту тоже, чтобы хоть так за них рассчитаться, а не получилось себя превозмочь. Не могу я так. Я же не фашист, в конце концов?! Отпустил я её. К своим. А карточку взял на память, чтобы после войны, когда Гитлера кончим, вместе со всей его сворой, нагрянуть к ней в дом и спросить, что они забыли у нас?! Какого, извиняюсь, рожна полезли?! Вот и ношу с собой, не забываю о своём обещании. И, веришь — обязательно так и сделаю!
Он с размаху потушил окурок в горшке с чудом уцелевшем фикусом и замолк, глядя на танцующих. Через несколько мгновений он почувствовал несмелое касание и повернул голову — Татьяна смотрела на него с обожанием.
— Это правда? Товарищ майор, она вам никто?
— Никто. Просто — враг.
— Спасибо вам! Спасибо!
Девушка расплакалась. Но это были слёзы облегчения… Теперь вечерами Александр навещал Татьяну в её палате. Девушка искренне радовалась его визитам, а подруги считали его её женихом. Откровенно говоря, Столяров и сам бы так хотел, но что-то, непонятное ему самому удерживало его от признаний, хотя Лютикова ясно давала понять, что ждёт от него слов любви. Но майор не мог заставить себя произнести их, хотя и очень хотел сам это сделать… Между тем на фронте обстановка резко менялась. Двадцать третьего февраля, в день Красной Армии отступившие было немцы начали контрнаступление. Перемолов в упорных оборонительных боях атакующие советские части, выбив у наших технику, танковый корпус СС вновь ринулся на Восток. Двадцать четвёртого командующий шестой армией генерал Харитонов был вынужден отдать своим войскам приказ о переходе к обороне. Двадцать пятый танковый корпус дрался в окружении, а эсэсовцы бездушным механизмом шли вперёд. В госпиталь потоком хлынули раненые. Обожженные, искалеченные, множество людей круглые сутки поступали в Харьков. Хирурги работали круглосуточно, пытаясь спасти как можно больше народа, теряли сознание от усталости и недосыпа за операционным столом, в коридорах толпились очереди добровольных доноров, сдающих кровь для бойцов. Так встретили и начало марта. А уже одиннадцатого раненые проснулись от далёкой заполошной стрельбы на окраинах города. Это первые части «Лейбштандарта Адольф Гитлер» уже вошли в Харьков…
— Немцы рвутся со стороны Белгородского шоссе!
С этими словами в палату ворвался один из ходячих. Находящиеся в ней недовольно загудели:
— А мы?
— Нас что, тут бросили?!
— Да что же это делается!..
Столяров молча поднялся с койки и направился к выходу.
— Давай, майор, разберись!..
Он стоял в кабинете главврача и ждал, когда тот кончит разговор по телефону, тем более, что речь шла именно об эвакуации. Наконец подполковник медицинской службы бессильно опустил голову и повесил трубку, устало взглянул на Александра.
— Что вам?
— Меня прислали раненые. Они хотят знать — будут ли они вывезены из города?
— Вы же сами слышали — выбираться своими силами. Там сейчас не до нас, идут бои на улицах города. Приказано вывозить людей своими силами. А на чём?!
Он закричал:
— У меня нет транспорта! Нет людей, в конце концов! А здесь, здесь почти две тысячи человек! На чём я их повезу?!
— Успокойтесь! И возьмите себя в руки! На вас смотрят подчинённые!
Майор кивнул в угол, в который забилась испуганная нянечка.
— Короче! Сколько у вас машин?
— С десяток наберётся. Но это на двести человек, максимум.
— Туда — самых тяжёлых. Остальные пойдёт пешком.
— У меня неходячих порядка пятидесяти процентов. Нужен ещё транспорт…
— Попробуем. Наверняка в городе есть сани, машины. Надо только поискать. Предлагаю вооружить выздоравливающих и занять оборону вокруг здания. Сформировать из санитаров и тех же выздоравливающих команду для поиска и реквизиции всего, что может везти людей.
Врач с удивлением взглянул на Столярова:
— Вы кто по званию, товарищ больной?
— Майор. Командир танкового батальона.
— Далеко пойдёте… Что же — действуйте…
Александр шипя от боли торопливо натягивал на себя форму. Рана, хотя и быстро заживала, тем не менее, ещё давала о себе знать. Рядом суетились другие бойцы. Спеша распарывали рукава шинелей и гимнастёрок, в которые не лезли туго забинтованные руки. Прибинтовывали разрезанные валенки к ногам в гипсе, чтобы не сваливались. Разбирали винтовки и автоматы из оружейного склада. Столяров быстро распределил людей, разослав их по городу с приказом собирать весь возможный транспорт, и уже через час во двор госпиталя стали въезжать сани, легковые и грузовые машины. Появился даже один армейский тягач со здоровенной волокушей на прицепе. Санитары и медбратья сбились с ног, вынося тяжелораненых из палат и тепло одев, грузили их в кузова и кабины… Александр лично вынес Татьяну из палаты на руках и усадил её в кабину «ЗИСа», перехваченного по пути с артсклада. Девушка плакала, торопливо прощаясь с ним. Но ещё оставалась надежда, что они не потеряются в суматохе войны… Хлопнула дверца. Взвыл мотор, и, буксуя по глубокому снегу, грузовик медленно пополз к воротам. Из кузова остающемуся командиру махали Иван, Олег, Дмитрий. Столяров молча смотрел вслед исчезающей за поворотом машине, когда его тронул за плечо:
— Идёмте, товарищ майор. Пора.
Он поправил ремень, на котором висел «ППШ», тронул зачем-то новенький погон на плече и кивнул головой.
— Идём.
Стрельба накатывалась всё ближе — немцы рвались к центру Харькова…

Глава 12

…Они обедали, избегая смотреть в глаза друг другу. И молчали. Ни слова о том, что произошло этой ночью…Так и пошло. Александр потихоньку втягивался в работу по- хозяйству, помогая Дарине содержать дом. Повезло, что хутор был на отшибе. Из жильцов в нём и остались только она, да сам Столяров. Дед Василь появлялся время от времени и приносил новости. Он жил километрах в двадцати от них, в небольшой деревушке, где находился даже пост полиции. Но к деду немцы, как ни странно, относились уважительно, поскольку ему удалось поставить на ноги одного высокого чина, страдавшего варикозом. Полицаи, как правило, смотревшие на соплеменников свысока, да и относившиеся к ним как к животным, тоже остерегались трогать знахаря, зная, что тот пользуется покровительством новых «хозяев». Через месяц лётчик уже забыл о своём вывихе, но вот бок по-прежнему не заживал. Более того, пятно стало увеличиваться. Дед долго осматривал Столярова, цокал языком, потом решительно махнул рукой и перешёл к более действенным, чем баня, методам. Он напоил Александра почти до бесчувствия и прокаленным на горилке ножом решительно вскрыл огромный наплыв… Долго ковырялся внутри, потом радостно присвистнул и что-то выкинул в угол. А после операции, заштопав бок суровыми нитками, похвалился, что вытащил кусок стекла, который и гноился. Судя по всему, это были остатки перспекса от фонаря, разбитого осколками зенитного снаряда… А через неделю, едва шов немного подзатянулся, старик заставил ходить Столярова в лес, на болота и прикладывать к ране торф, набранный из болота… Дед Василь и принёс плохие известия…
— Слышь, Сашко, уходить тебе надо. Приехали каратели в деревню. Будут молодёжь забирать в Германию.
— Я бы с радостью… Куда только? Сами сказали — наши Харьков оставили. До линии фронта пешком сейчас не дойти. Если к партизанам только.
— Можно и к партизанам.
Протянул дед. Столяров даже подскочил:
— И вы столько времени молчали?!
— Молчи, дурень! Ты бы уже загнулся там! Кто бы тебя на ноги поставил?! Думаешь, там врач есть? Жди больше! Короче, успокойся и слухай. Пойдёшь сегодня на болото, рану свою лечить. Помнишь, там берёза приметная, о двух стволах завитых?
Это дерево Сашка приметил сразу и долго удивлялся причуде природы, свивших два ствола вокруг, словно девичью косу…
— Помню.
— Вот тебе лоскуток. Повяжешь на ветку. Завтра тебя там будут ждать. Ясно?
— Ясно. Всё. Иди…
В душе лётчика всё пело: ещё бы! Уже завтра он будет среди своих! А там — свяжутся с «Большой Землёй», вызовут «У-2». Скоро дома! И — берегись, вражья сила! Рассчитаюсь с врагами! Ещё заплатят они за всё зло, что принесли моей Родине! Мечты. Мечты… Начало синеть вокруг, и он двинулся в обратный путь. Указанное время для лечения прошло, надо возвращаться. Ещё козам пойло давать, кашу варить свинье, и Гитлер там без него скучает… И Дарина… Чёрт! У него же Гертруда есть! Ждёт, наверное. Волнуется, места себе не находит! Наверняка ей сообщили, что пал смертью храбрых лётчик Столяров Александр, пилот штурмовика «Ил-2»… Эх! Скорее бы завтра! И связаться со своими!..
Стемнело почти мгновенно. Он уже с трудом угадывал дорогу в почти полной мгле векового леса, когда вдруг пахнуло дымом. И ещё чем то до ужаса знакомым… Сладковатым… Приторным… неужели Дарина заработалась по хозяйству, пока он пропадал, и сожгла мясо? Да нет, не может быть… Александр забыл обо всём и торопливо налёг на палки, удвоив темп. Умом он понимал, ЧТО произошло, но сердце отказывалось верить… Наконец выскочил из леса на ту памятную горку и замер — внизу, в темноте багровели угли… Всё, что осталось от крохотного хутора…
Столяров стоял возле ворот, свороченных набок чем-то гусеничным, то ли лёгким танком, то ли — БТРом… Почему то взгляд останавливался именно на этих столбах, которые он недавно подправил, теперь безжалостно размозжённых стальными траками вражеской машины… Ничего не было. Плясали уже синенькие огоньки на пепелище, от которого приторно-тошнотно несло палёной человечиной, там, видно, была убита Дарина… Дед Василь умер тоже страшно — Александр нашёл его возле остатков баньки. С него содрали кожу живьём… Каратели… Увезли всё, что нашли, перебили всю скотину, сожгли все постройки… Он хотел верить, что девушка не мучалась перед смертью и сгорела уже мёртвой…
Первые лучи солнца озарили жуткую картину убийства и разрушения, когда лётчик поднялся с бревна, на котором просидел всю ночь, не сомкнув глаз. А затем тишину нарушил стук кайла, долбящего мёрзлую землю. В разные стороны летели куски смёрзшейся земли, время от времени звякало железо, натыкаясь о камень… Он стянул с головы шапку, опустившись на колени перед маленьким холмиком, под которым спал вечным сном дед Василь. Отдав дань уважения, поднялся, нахлобучил пониже треух и вновь стал на лыжи. Повернулся к остаткам дома, ещё дымившимся, и низко склонился в поклоне.
— Я вернусь, Дарина. Тебе мой долг не оплачен.
Скрипнул снег, лётчик двинулся к лесу, где его ждали партизаны и вдруг словно споткнулся — чуть поодаль лежал в луже крови с размозжённой головой его кот…
— И тебя не пожалели, зверюга…
Александр долго сидел возле указанного покойным знахарем места, но никого не было. А потом до него донеслись звуки заполошной стрельбы. Подскочив, Столяров сориентировался по деревьям и поспешил на звук — это наверняка партизаны! Уничтожают карателей! Мстят!..
Выскочил на верхушку горы и сразу подался назад — внизу двигалась колонна немцев. Грузовики, несколько бронетранспортёров и танки. Четыре уродливых округлых, так не похожих на обычные немецкие, те были словно гранёные, небольших машины. Самое страшное, что за каждым из танков на стальных тросах волокли раздетых догола людей, оставлявших кровавые пятна на чистом белом снеге. Врезалось в память то, что почти все были без признаков жизни, но один всё пытался поднять голову и ронял её вновь и вновь от каждого рывка трансмиссии… Самое жуткое — над колонной разносилась музыка из динамиков агитационной установки, неизвестные арийцы лихо, с хохотом распевали «Синих драгун»…
— Музыканты, говоришь…
Ярко-зелёные глаза с ненавистью смотрели на карателей.
— Запомним…
По следам найти место боя было несложно. Разрушенные землянки, подорванные после расправы с немецкой педантичностью. Пятна крови на снегу. Аккуратно сваленные в овраг трупы убитых людей. Раненых добивали. Об этом говорил раны на телах от ножей и штыков. Экономили патроны, сволочи… Рядом с теми, кто сражался, лежали убитые гражданские, скрывавшиеся от фашистов мирные жители. Отдельно — женщины. Отдельно — дети, старики, старухи… Вначале Столяров не понял причину этого разделения, потом, когда подошёл ближе, стало ясно, что тех из женщин, которые помоложе, зверски изнасиловали, а потом уже только… Чуть поодаль он наткнулся на доску, к которой было прибито советскими штыками тело совсем юной девушки с отрезанными грудями и распоротым животом, смотревшей на него кровавыми ямами вырезанных глаз. На её шее висела табличка «Der Jude»… Еврейку поймали, сволочи…Но самая шокирующая находка ждала лётчика дальше — он наткнулся на разорванное пополам тело грудного младенца, брошенное в рыхлый весенний снег… Его долго рвало. Вначале просто, потом выворачивало наизнанку желчью…
Сашка безуспешно обшаривал окрестности в поисках оружия, натыкаясь на всё новые и новые зверства захватчиков, но ничего не было. Его «ТТ» остался под углями сгоревшей хаты Дарины, верный нож, единственное, что у него оставалось. Здесь же всё было тщательно обыскано и подобрано. Но уже под вечер удача всё же улыбнулась ему — лётчик наткнулся на брошенную кем-то в овраг винтовку с полной обоймой в магазине. Токаревская автоматическая. Видно, отказала, что немудрено, поскольку автоматика была полностью разрегулирована, и от отчаяния и злобы на подведшее оружие выброшена неизвестным партизаном… «СВТ» Сашка знал хорошо, поэтому привести винтовку в рабочее состояние для него не составило труда. А если уж начало везти, то везти во всём: через полчаса в его активе значился полный диск от «ДП». Ещё он нашёл немного мерзлой картошки, банку консервов, несколько кусков хлеба. Но надо было уходить, не ровен час, каратели вернутся…

Глава 13

— Быстрей, славяне! Быстрее!
Они подбадривали друг друга, спеша занять позицию на перекрёстке, где была заранее выстроена баррикада. Из амбразур грозно таращился ствол «ЗиСа», 76,2 мм пушки, прозванной немцами «ратш-бум» за характерный звук выстрела. Нелегко было команде майора Столярова добраться до неё, учитывая, что вся эта группа состояла из наспех собранных и вооружённых легкораненых. Кто белел повязками на руках, кто хромал, некоторые вообще еле ковыляли на костылях. Но все были с оружием, и практически все являлись ветеранами. Настоящими бойцами, понюхавшими вдосталь пороху в окопах, громивших немцев не словами и лозунгами, а штыком, пулей и гранатой. Майор, наконец, перевалился чрез нагромождение кирпича и оказался среди своих. Защитники баррикады оказались из полка НКВД. Все, как на подбор, крепкие рослые ребята, вооружённые до зубов. На поясах — штыки и ножи, гранаты, кое у кого — пистолеты.
— Кто такие? Кто старший?
— Майор Столяров. Сборная команда из госпиталя.
— Из госпиталя?!
— Так точно. Обеспечивали вывоз тяжелораненых.
— Успели?
— Кажется… Отправили то всех, да вот кто доберётся?
— Проход из города ещё есть. Надо бы и вас отправить, товарищ майор…
— Сначала — всех остальных. У меня только ожог. Да и тот уже подживает.
Беседу с лейтенантом, командующим обороной, прервал вопль наблюдателя с балкона верхнего этажа.
— Немцы!
Без суеты все разобрались по бойницам. Ухо Александра уловило привычный звук танкового мотора. И точно — из-за угла вывернулся плоский силуэт штурмовой установки. На мгновение замер, шевельнул хоботом пушки…
— Ложись!
Хлёсткий удар выстрела эхом раскатился по зажатой между развалин зданий улочке, и тут же грянул взрыв, проделавший в монолитной, казалось, стене заграждения большую дыру. Послышались вопли и стоны тех, кого зацепило осколками, двое отлетело в сторону и застыло изломанными нелепыми манекенами, из-под тел быстро расплывались багряные на ярко-белом снегу лужи.
— Орудие! Огонь!
Светлячок трассера не успел даже вспыхнуть на такой дистанции, но то ли наводчик был никудышный, то ли просто не успел в себя прийти — разрыв вспух позади «штурмгешютца», обдав того осколками кирпича из стены. Раздались крики возмущения неумёхой. Лязгнул затвор, принимая новый снаряд, но поздно — новый выстрел немцев был гораздо удачнее. Разрыв 75-мм снаряда подбросил советское орудие в воздух и откинул назад. Расчёт полёг на месте, а с башни немецкой машины ударил пулемёт, полосуя всё вокруг. Столяров откашлялся от едкой цементной пыли и выплюнул крошки кирпича изо рта. Что-то нужно делать. Но что?! Времени на долгие раздумья не оставалось, самоходка газанула, и поскрипывая траками по брусчатке стала приближаться. Пулемётчик бил не переставая. За приплюснутой установкой уже мелькали силуэты атакующей пехоты. Вот один из немцев присел, вскинул знакомого вида трубу на плечо — бухнул выстрел, и над головами советских бойцов что-то просвистело, затем грянул взрыв.
— Огонь! Огонь!
Все словно очнулись от оцепенения, вызванного обстрелом самоходного орудия — загремели очереди автоматов и пулемётов, забухали хлёсткие выстрелы родных трёхлинеек. Немцы залегли, но самоходка приближалась всё ближе… Вскинулся и умолк ствол на её крыше — кто-то снайперским выстрелом завалил вражеского пулемётчика через бойницу. И в этот момент сверху что-то мелькнуло, затем грянул мощный взрыв, на мгновение скрывший из виду немецкую бронированную машину. Когда дым развеялся, стало видно, что та пылает жарким костром, немного накренившись набок…
— Как мы их, а?!
Прокричал уцелевший лейтенант прямо в ухо, заставив сморщиться Столярова.
— А я специально там оставил двоих ребят с минами!..
Он продолжал кричать, не замечая, что из ушей сочатся тоненькие струйки крови. «Перепонки», понял майор. Он взмахом руки подозвал двоих бойцов, указал им на лейтенанта.
— Он слуха лишился. Отправьте его в тыл. Напишите на чём-нибудь, а я покомандую. Заодно и раненых моих выводите. Ясно?
— Так точно!
Александр быстро черканул несколько строк в блокноте лейтенанта и вложил его в руку одного из уходящих.
— Давайте, быстрее…
В следующую атаку враги пошли немного погодя. Где-то минут через двадцать, по ощущениям майора. Молча, без криков, без выстрелов. Первый звук, предвещающий о начале боя раздался сверху — из окна пятого этажа выпал наш боец и камнем пошёл к земле. Но он успел крикнуть перед смертью: «Немцы!» А через мгновение после того, как смельчак безжизненным телом распростёрся на обледенелой брусчатке, из окон ударили выстрелы. Фашисты пробрались по подвалу и бросились в рукопашную. Рослые, откормленные. Самые отборные из арийцев, элита Германии. Сверкая серебристыми сдвоенными молниями на петлицах мундиров, видневшихся из под маскировочных костюмов. Александр едва успел развернуться, как рядом с ним шлёпнулась граната с длинной ручкой. Пока замедлитель шипел, отсчитывая секунды, майор успел подхватить смертоносную штуковину и швырнуть назад. И вовремя! Та взорвалась в воздухе, хлестнув веером осколков прямо по входу, из которого выскакивали немцы. Передний покачнулся и, схватившись за лицо на мгновение замер. Этой секундной заминки хватило, чтобы пулемётчик подхватил свой «ДП» и прямо от живота ударил нескончаемой очередью на весь диск… В проёме образовалась мешанина из тел, но кто-то из эсэсовцев успел выстрелить в ответ, и пулемётчик рухнул на снег, по-прежнему нажимая на курок… А потом враги стали выпрыгивать из окон первого и второго этажа… началась свалка. Александр выпустил все патроны из своего автомата. И времени менять диск уже не было — на него бежал здоровенный немец, держа в руках, словно дубину, свою винтовку. Мелькнул на мгновение окованный металлом приклад и опустился. Но мимо! Столяров успел перекатиться в сторону и выхватить из-за голенища верный нож. Блестящей рыбкой мелькнуло широкое лезвие, и «фриц» осел на мостовую. Майор бросился за оружием, но получил подножку и свалился следом. Тяжеленный сапог просто впечатал его в брусчатку. Взвыв от боли в ушибленном копчике и извернувшись, он со всей силы ударил обеими ногами куда-то вверх, и попал! Безумный визг перекрыл мат и хриплые вопли немцев. Какой-то здоровенный фашист со всего размаха всадил плоский матовый штык своей винтовки прямо в живот нашему бойцу. Рядом невысокий сержант полоснул по глазам врага обычным офицерским ремнём, тот схватился за лицо, а ещё через миг между его пальцев потекла бесцветная кашица глаз. Прямо над ухом майора грохнул выстрел из «трёхлинейки», обдав его пороховыми газами. Нагнувшись, Александр подхватил валяющуюся рядом с ним немецкую винтовку и здоровой рукой запустил её в спину врагу, пригвоздив штыком к стене. А ещё через мгновение всё закончилось. Эсэсовцы не смогли противостоять бойцам НКВД…
— Кто ранен, отзовись?!
— Меня задело, но ерунда…
— Штыком поцарапали…
Никто из защитников не ушёл в тыл. Наскоро перебинтовав друг друга, все остались на своих местах. Схватка была жестокой, майор насчитал почти двадцать трупов немцев, и один ещё шевелился, подвывая. Кто-то подошёл посмотреть, потом грохнул смех:
— Товарищ майор! Вы же его того, наследства лишили! Больше он маленьких фрицев делать не сможет!..
Из милосердия эсэсмана просто пристрелили.
… Смеркалось. Они отбивали уже четвёртую атаку. Чадил догорающий в начале улицы «штурмгешютц». Поднявшийся к вечеру ветерок иногда доносил оттуда знакомый каждому танкисту запах горелой человечины и синтетического бензина…
— Стой! Кто идёт?!
— Бухара!
— Байкал! Проходи.
Появился запыхавшийся боец.
— Кто здесь майор Столяров?
— Я. А что?
— Товарищ майор, приказано держаться до последнего.
— Понятно. Передай, пусть подкинут боеприпасов, и особенно — гранат. И поскорее!
— Ясно, товарищ майор!..
Гранаты подвезли уже после полуночи, но немцы перестали лезть после пятой атаки. Уже почти в полной темноте. Видно, решили, что для одного дня хватит… А утром Столяров впервые увидел «тигры». Огромные машины, шевеля длинными стволами внушительного калибра медленно ползли по узким улочкам, сметая всё на своём пути…
Шестнадцатого марта одна тысяча девятьсот сорок третьего года наши войска оставили Харьков. Остатки войск, уцелевших в уличных боях, вышли к реке Северный Донец, где организовали новый рубеж обороны. После контрудара немцев Красная Армия вынуждена была отступить на позиции, с которых, фактически начала своё зимнее наступление. Столяров сразу был отправлен в новый госпиталь, долечиваться. Там он находился до середины апреля, после чего получил назначение в запасной полк, находившийся в районе Курска. В ЗАПе майор пробыл до самого начала июля…. Несмотря на все старания Столярова, вновь встретиться с Татьяной ему не удалось. Её следы, как и его экипаж, затерялись в госпиталях и том хаосе, который воцарился после отступления наших войск из Харькова…

Глава 14

Владимир Столяров лежал на пригорке, с переделанной собственноручно под ручной пулемёт «СВТ». Ствол оружия опирался на подгнившее бревно, брошенное неизвестно кем, и смотрел на дорогу, по которой должна была пройти немецкая колонна с продовольствием. На флангах лежало ещё шестеро. Почти весь его партизанский отряд. Тогда, в апреле, он чудом уцелел. Едва только лётчик ушёл из разгромленного карателями лагеря партизан, как они нагрянули вновь, пригнав толпу местных жителей, чтобы ещё раз прочесать местность и захоронить трупы. Ну и заодно показать местным «унтерменшен», что ждёт их в случае неповиновения. Лётчик едва успел встать на лыжи, как началась стрельба, но его спасло то, что у врага не оказалось средств передвижения по ещё глубокому апрельскому снегу, и опытному лыжнику, невзирая на последствия ранений, удалось оторваться от них, затерявшись в лесу…
Потом была ель. Огромная, раскидистая ель, под которой он прожил неделю, ожидая, пока стихнет ажиотаж, поднятый оккупантами по поводу его побега. Костёр разжигать было опасно, поэтому всю его пищу составляла мороженная сладкая картошка и те самые сухари из лагеря. Через семь дней Столяров наведался на пепелище Дарины и нашёл в развалинах кое-какие инструменты. Впрочем, на что-то особое он не рассчитывал, поскольку покойная была одинока, но, скажем, топор и пилу удалось обнаружить. Правда, полуобгорелые, но к работе ещё пригодные. Так он смог немного обустроить своё временное жилище под ёлкой: утеплить и так сросшиеся ветками стены, нарубить лапника под постель… Ещё через три дня после раскопок хутора встал вопрос продуктов. То, что он подобрал у партизан — кончилось. Охотиться он не умел, а есть было просто необходимо. И лётчик вышел на свою первую операцию. Ей стал налёт на полицейский пост в деревне. Ночью он заколол ножом часового и утащил из кладовой мешок еды. Добычей, кроме сала и колбас стала и винтовка убитого полицейского вместе со штыком и двумя обоймами. Плохо, что не удалось разжиться хлебом, но он приспособился есть жирное мясо с еловыми иглами. Их горечь перебивала тошноту… Немного окрепнув, Владимир осмелел и ему удалось подстеречь на дороге и расстрелять в упор подводу с реквизированной населения домашней птицей. Кур и гусей он выпустил на волю, оставив себе несколько тушек. Заодно разжился солью в сумке убитого немца и его оружием. Так у него появилась первая граната, с помощью которой вскоре Владимир подорвал немецкого мотоциклиста и получил в своё распоряжение пулемёт и ещё немного продуктов. Шум по поводу убийства курьера был большой. Немцы пригнали чуть ли не роту полицаев, но без толку. Опытный лыжник, Столяров легко ушёл от облавы по крутым склонам украинских гор. А ещё через два дня он наткнулся сбежавшего из лагеря военнопленных советского бойца, и их стало двое. Правда, Пётр Фадеев, как лыжник, оказался никудышным ходоком, зато он умел хорошо взрывать, поскольку в армии был сапёром. Так они подорвали небольшой мост через речку. Пусть та и была неширокой, зато обладала топким дном, и оккупантам пришлось делать изрядный крюк, сжигая лишнее горючее, ценившееся у них на вес золота…
Вскоре снег сошёл, и Владимир утратил своё превосходство на лыжах. Зато их отряд вырос — в нём стало уже десять человек. Однажды они с Петром напали на немецкую рабочую команду, перебив двух надзирателей и освободив рабочих. Кое-кто из тех решил попробовать вернуться домой, но большинство осталось со Столяровым и Фадеевым. Встал вопрос об оружии, и его решили, напав на полицейский пост. Появился вопрос о еде — помогли немецкие обозы. Вопрос с жильём решили постройкой землянки…
Единственное — Столяров никогда не нападал на немцев и полицаев вблизи расположения лагеря, стараясь уходить за два, а то и три дня пути от него. Ещё — он поставил в отряде вопрос дисциплины, требуя неукоснительного соблюдения уставов Красной Армии, считая себя и свой отряд её подразделением. Прошла весна, наступила лето. По обрывкам разговоров, по слухам на фронте наступило затишье. Линия боёв стабилизировалась. Но зато в тылу усилилась работа карателей. Не один раз партизаны натыкались на следы их «работы» — изуродованные трупы мирных жителей, сожжённые дотла дома, и зачастую вместе со своими обитателями, повешенные на колодцах дети и старики… И ещё крепче сжимал он в руках свою автоматическую винтовку, ещё злее становился её огонь… О его отряде заговорили. Местные жители — с уважением и восхищением. Враги — со злобой и ненавистью. У него появилась какая-то звериная хитрость. Свои операции Столяров планировал с такой точностью, что врагам не было никакого шанса уцелеть. Да и, откровенно говоря, именно к этому Владимир и стремился. Чтобы ни живых фашистов не оставалось, ни пленных не было… Да и куда их было девать? Отпускать обратно? Чтобы они продолжали убивать советских людей? Для чего же тогда воевать?!..
Они возвращались после разгрома склада с продовольствием, куда свозились награбленные немцами продукты. Впереди бесшумно скользил дозор, позади основной группы — арьегард из вооружённых пулемётами и автоматами бойцов…
— Товарищ командир! Смотрите!
Бойцы столпились возле одного дерева, к которому колючей проржавевшей проволокой был привязан полуобгоревший скелет. Кто-то произнёс:
— Наверное, ещё с сорок первого…
— Тихо! Усилить наблюдение! Рассыпаться!
Подбежал дозорный:
— Товарыщу командир, дорога там. Немцив немае.
— Точно?
— Тыхо. Не видать.
— Ждём пять минут и переходим. Геращенко, Петренко — на деревья. Наблюдать.
— Есть!
Бойцы ловко вскарабкались на раскидистые сосны и замерли, прижимаясь к стволам, стараясь стать незаметнее. Столяров отсчитывал про себя секунды, когда сверху донеслось:
— Немцы!
И точно — справа, от райцентра донеслось негромкое жужжание, перешедшее по мере приближения в гул моторов, а затем… затем донеслась мелодия… Те самые, «два синих драгуна»… Столярова словно пронзила молния:
— Рассредоточиться! К бою!
Приученные повиноваться бойцы мгновенно заняли позиции вдоль трассы. Дозор, перешедший уже на другую сторону дороги, так же приготовился ударить фашистам в спину после того, как основная группа откроет огонь… В голове колонны двигался полугусеничный бронетранспортёр, за ним — четыре грузовика и фургон агитационной установки. Всё ближе и ближе, всё громче и громче…
— Передать по цепи- пленных не брать. Раненых фашистов — добивать на месте. Это — каратели!..
Едва «251» поравнялся с засадой, как Фадеев приподнялся и швырнул ему под гусеницы связку гранат. Грянул взрыв, броневик опрокинуло набок, размотав ему гусеницы. Передний грузовик не успел затормозить и врезался прямо в гробообразный стальной кузов, на мгновение наступившую тишину нарушил грохот выстрелов партизанского оружия и разрывы «ручной артиллерии». Прошитый десятками пуль брезент тентов вспыхнул почти мгновенно, и из огня посыпались убийцы. Столяров хладнокровно, стиснув до боли зубы вёл мушку с цели на цель, не давая промахов. Каратели гибли один за другим, но вскоре спохватились и попытались организовать отпор. Из-за последней машины, громадного тупоносого «бюссинга» ударил вдруг «МГ», и рядом кто-то вскрикнул — пущенная вслепую пуля нашла цель. Но тут пулемёт замолк, в дело вступили партизанские дозорные, закидав пулемётчиков гранатами. Им хватило выдержки не обнаруживать себя до нужного момента, и каратели, поняв, что окружены, начали было поднимать руки, но грохот боя перекрыл бас Владимира:
— Пленных не брать!!!
…Он шёл вдоль разгромленной колонны. Партизаны потеряли двоих убитыми, семерых ранило. Зато, наконец, он рассчитался за Дарину… Тела врагов лежали в самых разных позах, настигнутые пулями и осколками, бросился в глаза красно-бело-красный щиток на рукаве убитого. Из догоравших грузовиков густо несло человечиной, между оплавленными дугами можно было разглядеть багрово-синие тела, так и оставшиеся сидеть на скамейках… Странно, но особой радости не было, только пустота в выжженной дотла душе…
— Собрать всё! Раненых — на носилки. Убитых — с собой. Десять минут. Уходим.
Партизаны засуетились. Кто-то стал мастерить носилки с заплечными повязками, поскольку на руках далеко не унесёшь. Кто-то собирал оружие и боеприпасы, двое — проверяли трупы.
— Петя! Фадеев!
— Я!
— Мины у тебя есть?
— Две. Противопехотные. «Лягушки».
— Пойдёт. Заложи под этими.
Владимир кивнул в сторону двух тел в немецкой форме. Явно командиров зондеркоманды. Подрывник кивнул и засуетился… Время прошло.
— Уходим!
И партизаны бесшумно исчезли в лесу, оставив после себя усеянную трупами карателей дорогу… Навстречу Столярову шагнул один из дозорных:
— Товарищ командир! У нас — пленный.
— Что?! Я же сказал — пленных не брать! А, чёрт!
Он сообразил, что дозорные его распоряжения слышать не могли. Поскольку находились на другой стороне дороги.
— Тащи сюда. Сейчас разберёмся…
Он потянул из кобуры офицерский «Вальтер» и замер на месте, услышав женский визг и ругань партизан:
— Кусается, стерва!
Из кустов выволокли отчаянно упиравшуюся немку в эсэсовской форме со скрученными за спиной руками. Та злобно ругалась и пыталась пнуть кого-нибудь из партизан, тащивших её. Владимир беззвучно, про себя выматерился, затем бросил:
— Ладно. Ведите в лагерь. Там разберёмся.
— Тут документы её…
— Потом…

Глава 15
Особая. К повествованию прямого отношения не имеющая

Как известно, Фюрер Германии Адольф Гитлер, несмотря на все попытки пропаганды выставить его полным идиотом, был умным человеком. Одарённый оратор, прагматик, великолепный художник и яркий политик, обладающий нестандартным мышлением, он, к сожалению, не обладал именно тем талантом, в котором считал себя гением — стратегическим мышлением. Но вот тактиком Адольф был неплохим. Чего стоила одна его мысль о заимствовании идей Ворошилова и Будённого по поводу ведения новой войны: быстрых глубоких проникновений в оборону противника, массированные охваты вражеских группировок. Словом, всё то, что назовут «блицкригом» — молниеносной войной. Фюрер был практиком. Его ума хватало на ведение войны из окопа, но командовать фронтами, а тем более, вести войну — лучше было бы предоставить профессиональным военным, занимаясь непосредственным управлением Германией и подчинёнными ей землями. Примером этому является известное всем ещё мыслящим людям «Сражение на Курской Дуге». Замысел был прост и совсем противоположен тому, который изложил самоназначенный спасителем страны Жуков. Русские готовят оборону? Они ещё боятся наступать летом, поскольку и в сорок первом, и сорок втором, несмотря на успехи зимней кампании, хорошо получили летом. А уж немцы великолепно воюют в нормальную, на их взгляд, погоду с температурой выше ноля, которая иногда бывает в далёкой азиатской России. Отлично! Пусть они готовятся к обороне. А мы её перемелем, и выйдем на оперативный простор, рассечём страну на куски, прорвёмся как можно дальше, возьмём Москву, и тогда этот «глиняный колосс» просто рухнет от перенапряжения. А что является первостепенной вещью для прорыва обороны? Конечно, танки. У азиатов имеются «Т-34»? Мы сделаем лучше! Сумрачный тевтонский гений создаст нам свой аналог! С более толстой бронёй, с лучшей пушкой, такой же подвижный и надёжный. Так появилась «Пантера». У русских обнаружился «КВ»? Тяжёлый танк? Немцы являются культурной и умной нацией, превосходящей все остальные по своему развитию. И вот на арену выходит «Тигр». Пусть эти славяне зарываются в землю, строят укрепления. Наши непобедимые, не поражаемые никакими русскими снарядами танки легко пробьют ЛЮБУЮ их оборону. Где у нас самые большие укрепления русских? Под Курском? Колоссаль!!! Лучшего нельзя себе и представить! Великолепная местность, легко танкодоступная. Мы расстреляем всё, что нам будет противостоять, из наших чудесных орудий на недоступной им дистанции. А впереди пустим такие машины как «Фердинанд». От их 200 — мм лобовой брони будет отлетать абсолютно всё! Мы покажем всему миру, что германский солдат летом бьёт всех! Примерно так рассуждал Адольф Гитлер, планируя операцию «Цитадель». Но вот то, что самые лучшие бумажные планы ВСЕГДА терпят поражение, столкнувшись с ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ — Фюрер не учёл. А все эти сказки про великое озарение Жукова напоминают его доблестную защиту Ленинграда, когда «Георгия — Победоносца» спас от разоблачения приказ Гитлера о ЗАПРЕТЕ ЗАХВАТА города. Да и как можно верить якобы великому полководцу, НЕ ВЫИГРАВШЕМУ НИ ОДНОГО СРАЖЕНИЯ? Не случайно Иосиф Виссарионович ОТСТРАНИЛ в конце концов Жукова от командования какими-либо частями, оставив ему только адъютантские функции при самом себе? Или, проще — надзирателя при войсках? И началось… Сплошным потоком из Германии двинулись войска. Многочисленные предприятия Рейха и его сателлитов работали с полным напряжением сил, вкладывая всю свою смекалку и инициативу в дело разгрома России. Именно так! Не Советского Союза, а России! Возьмём первых, кто пострадал от Третьего Рейха — чехов.
Немецкий инженер-полковник Икен впоследствии вспоминал: «Чехи передали в наше распоряжение всю необходимую информацию о своих танках. Чешские офицеры были уверены, что их машины полностью соответствуют потребностям вермахта… Сотрудничество с чешскими офицерами было очень плодотворным и дружественным. Нам ни разу не пришлось столкнуться с акциями саботажа или какого-либо сопротивления». Ему вторит подполковник Гельмут Ритген: «без чешской военной промышленности и чешских танков у нас не было бы четырех танковых дивизий, что сделало бы невозможным нападение на Советский Союз».
Новейший чешский танк, ещё даже не поступивший на вооружение родной армии, 38(t) оказался сильным противником против советских одноклассников: «Т-26» и «БТ». 50-мм лобовая броня успешно держала бронебойные снаряды 45-мм орудий лёгких советских машин, причём не только бракованные экземпляры образца начала сороковых годов. Стоящая же в башне 37-мм пушка пробивала лобовые плиты наших машин гарантированно. Но поскольку на войне техника устаревает очень быстро, то, изготовив 1461 танк, включая 50 в разведывательном варианте, и практически полностью оставив их на полях сражений России, чешские заводы перешли на производство самоходных артиллерийских установок на его базе. Шасси 38(T) являлось замечательным шедевром конструкторской мысли, далеко опередившим своё время, и не использовать его в дальнейшем было бы величайшим грехом. До конца войны фронт получил 4146 истребителей танков, вооруженных либо 75-мм германской длинноствольной пушкой, либо (344 САУ) 76-мм советским орудием конструктора Грабина «Ф-22». 312 получили 150-мм пехотное орудие, 140 — 20-мм зенитный автомат, а 284 самоходки были переделаны из поврежденных и возвращённых обратно на заводы 38(t). На их шасси чешские «братья-славяне» установили рубки с 175 штуками опять же «Pak 40/3» 75-мм, 19 — 76-мм «УСВ» и 90 — орудие «slG 33», калибром в 150 мм, отправив их вновь проливать кровь будущих освободителей.
Действительно, трудолюбие, дисциплина, старательность чешских танкостроителей и их преданность германским партнерам заслуживают бурного восторга наших россиянских либералов и их придворных историков! И особенно восхищение ударным трудом на благо искоренения русских возрастёт, если немного посчитать: из каждых семи танков и самоходок, выпущенных предприятиями Великого Рейха, одно было с надписью «Сделано в Чехии»! А если ещё учесть то, что трудолюбивые чехи изготавливали и танки германской конструкции! Причём не «пиратским» способом, а по лицензии! Достаточно сказать, что чешской бронетехники в войсках вермахта было больше, чем ленд-лизовских танков в Красной Армии… Я не случайно уделяю столько внимания именно бронетанковой технике. Ведь в операции «Цитадель» упор делался именно на её использование. А если взять вклад наших друзей по остальным видам вооружения? Больше двух тысяч орудий и минометов разных калибров, примерно 700 тысяч винтовок, пистолетов и пулеметов, свыше 20 тысяч легковых и грузовых автомобилей, а также важные детали ракет ФАУ. Можно сказать, что чехи — передовики нацистского производства! Не отставали от славянских «братушек» и доблестные галлы. Впрочем, эти господа, как и британцы, всегда отличались патологической ненавистью к России. Французы были на прочном втором месте, а может, и на первом, первоначально. Достаточно сказать, что 4 000 французских машин шли в первом эшелоне врага. Так, в составе наступающей с финской территории армии «Норвегия» находился 211-й батальон, состоявший из 52 легких танков «Гочкис» H-35 и средних «Сомуа» S-35. Ещё один батальон, отмеченный в документах под номером 102, был направлен на прорыв Перемышльского укрепленного района. В нем имелось 30 тяжелых «B1», из них — 24 модификации «Flamm», огнемётные. Именно они выжигали наших бойцов, брошенных в Бресте изменником Павловым без боеприпасов и поддержки. Еще 15 «S-35» придали бронепоездам. Причем четыре вместе с бронепоездом? 28 участвовали в штурме Брестской крепости… В дальнейшем количество французских танков в вермахте и вооруженных силах его союзников продолжало расти. По 40 «Рено» немцы передали Румынии и Болгарии. Италия получила 109 «R-35» и 32 «S-35», часть которых применялась в боях на Сицилии. 174 «Рено» переделали в 47-мм противотанковые самоходки, ещё 106 таких танков использовали как командирские машины в батареях этих самых САУ или в отдельных взводах, придаваемых пехотным дивизиям.
Из более быстроходных «H-35» и «S-35» немцы сформировали две танковые бригады общей численностью более 500 машин. Не повезло союзникам — эти подразделения действовали против югославских партизан и участвовали в обороне Франции. Часть «Н-35» переделали в 75-мм противотанковые САУ, 105-мм самоходная гаубицы и носители пусковых установок реактивных снарядов «Nebelwerfer». Около 50 штук 75 и 105-мм самоходных орудий соорудили на базе лёгких «FCM-36» и тяжелых «B-1», а всего же в германской армии было 160 штук тяжёлых французских «В-1» и «В-1bis», включая 60 огнеметных.
Активно использовались и другая французская техника. Бронетранспортер «Лоррэн» был вторым по популярности шасси в Вермахте после чешского. На его базе изготовлено 170 75-мм противотанковых пушек, 10 105-мм и 94 150-мм гаубицы. Примерно на 200 разведывательных танков «AMR» установили 81-мм минометы «CrWr», образца 1934 года. 632 штуки легких бронетранспортеров «UE» немцы переделали в пулеметные танкетки для борьбы с партизанами, легкие самоходки с 37-мм противотанковыми пушками, и носители реактивных снарядов. «B-1Flamm» на протяжении всей войны являлись наиболее мощными огнеметными танками Вермахта. Одна рота, имеющая их на вооружении, печально отличилась при взятии Севастополя. Чтобы там не утверждали господа вроде Бешановых, насчитавших у Манштейна ВСЕГО 11(!) самоходок. К началу Курской битвы из 6127 танков и самоходных орудий вермахта французских машин оставалось ещё около 800.
Всего же Франция и Чехия предоставили в распоряжение Гитлера около 10 тысяч танков, самоходных орудий и базовых машин для их создания только своих разработок. Это почти вдвое больше, чем официальные союзники Рейха Италия и Венгрия, влившие в танковый парк Вермахта лишь 5500 боевых машин. Нельзя считать чисто немецкими и многие из остальных 43-х тысяч танков, выпущенных в период Второй Мировой и Великой Отечественной Войн. Огромное количество комплектующих для сборки поступало из Австрии, Чехии и Франции для германской военной машины. Поэтому у Фюрера были ВСЕ шансы рассчитывать на успех. И он пошёл ва-банк…
В советской же промышленности в это время была крайне сложная ситуация. Несмотря на все кажущиеся успехи, достигнутые к этому времени, всё сложилось таким образом, что противопоставить Германии и её сателлитам нам на земле было фактически нечего. Новый нарком танковой промышленности Зальцман с успехом загубил все новейшие разработки, избавился от множества толковых конструкторов, вместо ритмичной налаженной работы применил так называемую «штурмовку». В результате ВСЕ выпущенные сверх плана в 1942 году танки оказались НЕПРИГОДНЫ к действию. А их насчитывалась не одна сотня… Впрочем, в этом он преуспел ещё будучи на посту директора Кировского Завода. Именно благодаря этой личности Красная Армия получала перед войной бракованные танки. Именно им был загублен на корню проект перевооружения танков «КВ» гораздо более мощным орудием, а так же выпуск многочисленных образцов других, более удачных советских тяжёлых машин. Отличился Зальцман и в другом: патологически боясь внедрить в технику что-либо новое, он приложил все усилия, чтобы сместить с поста самого молодого наркома танковой промышленности Малышева, которого в последствии назовут «Сталиным танкового производства». Причём вкладывая в эту фразу совсем не тот смысл, который применяют либералы и демократы нынешних времён. Впрочем, Иосиф Виссарионович быстро раскусил истинную сущность данной особи, по-другому и не назовёшь, и роздал всем сёстрам по серёжкам. Спасло Исаака Моисеевича только заступничество «братьев по клану», о чём приходится только сожалеть… Именно на их совести фактически все многочисленные жертвы первого периода войны. А ведь могли пойти в серию и те же «КВ» с мощной грабинской 107 мм «Ф-42» или «ЗИС-6» и новой коробкой передач. Немецкие и французские танки, ринувшиеся 22 июня 1941-ого, встретили бы «Т-28», вооружённые 85 или 95 — мм орудием и обладающие 85 — мм лобовой бронёй. Вместо монстра «Т-35» стали стальной стеной «Т-100» и «СМК», отличившиеся ещё при штурме линии Маннергейма. А вместо этого:
…Обстрел 82-мм бортовой брони танка Т-VI из 76 мм танковой пушки Ф-34 с дистанции 200 метров показал, что снаряды этой пушки являются слабыми и при встрече с бронёй танка разрушаются, не пробивая брони…
Установленная на танке Т-VI 88 мм танковая пушка пробивает бронебойным снарядом броню наших танков с дистанции:
Наиболее прочную часть корпуса танка Т-34 — носовую балку(литая, толщина 140 мм), а так же лобовую и башенную броню с 1500 метров.
Наиболее прочную лобовую часть корпуса танка КВ-1 толщиной 105 мм (75 мм основная броня + 30 мм экран) с 1500 метров…
Какие уж тут комментарии…

Глава 16

Они шагали по лесу. Сзади донеслось:
— Потерпи, Серёга. Сейчас деревня будет. Передохнём немного…
В ответ послышался приглушённый стон. Это носилки зацепились за куст. Пленная эсэсовка шипела, словно рассерженная кошка — ей натянули на голову мешок, чтоб не видела дороги, и сейчас та спотыкалась на каждом шагу. Из кустов вновь вынырнул дозорный.
— Товарыщу командир… Там…
Боец был бледен, словно сама смерть…
…Первое, что попалось партизанам на входе в деревню — это труп молодой женщины. К её груди штыком был приколот грудной младенец. Оба они лежали в луже неестественно красной крови. Рядом валялась разорванная пополам «трёхрядка», обычная русская гармонь. Неужели кто-то смог ИГРАТЬ при этом? Разве это люди?! Владимир молча сорвал мешок с головы пленной. Та вначале зажмурилась от яркого солнца, потом обвела всех вокруг ненавидящим взглядом и равнодушно скользнула глазами по убитым, слегка усмехнувшись самым краешком губ.
— С-сука!!!
Выдохнул кто-то из бойцов и потянулся к ней.
— Отставить!
Рявкнул Столяров. Партизаны загудели, но тот быстро всех успокоил:
— Вы что?! Хотите её просто так ОТПУСТИТЬ?!..
Сразу за поворотом наткнулись ещё на два трупа, багрово-чёрные от ожогов. По телам можно было угадать, что это старик и мальчик лет десяти… Видно, когда каратели подожгли их дом, то несчастным удалось выпрыгнуть в окно, и потом их добили… Оккупанты загоняли жителей в дома и поджигали их. Кто пытался выбраться наружу — тех расстреливали… Немного погодя, уже у самого конца деревни партизаны наткнулись на сарай. Его превратили в бойню… Человеческую бойню. Грудой были свалены обезглавленные тела. Головы красовались на свежевыструганных кольях, рядом с залитым кровью берёзовым бревном, в которое воткнули окровавленный, густо забрызганный багрово-красным топор с широким лезвием… В одной из оставшихся печей среди пепелищ сидел большой дымчатый кот с опаленным до мяса боком. Он не вылизывал рану. Животное просто сидело и словно застыло в неподвижности. Когда Владимир подошёл к нему поближе, то не поверил своим глазам — из глаз кота катились крупные слёзы… Зверь плакал… За печью лежал ещё один обугленный до неузнаваемости трупик ребёнка… Запах гари, крупные хлопья пепла, носившиеся по улице, всё это словно придавило невыносимой тяжестью партизан. Даже хорохорившаяся поначалу немка притихла, поняв, что сейчас произойдёт…
— Дайте кто-нибудь воды… В горле пересохло…
Один из партизан метнулся к колодцу и вдруг в ужасе отшатнулся — из висевшего на верёвке ведра покатились человеческие головы, словно мячики. Его вырвало…
— Что с немкой делать будем, командир?
— Ничего.
— Ты что, командир?!!
— Мы её народу отдадим. Пускай её люди судят…
В своих походах партизаны наткнулись на лагерь беженцев из гетто, которые обосновались на островке среди огромного болота. И теперь Владимир предлагал отдать фашистку тем несчастным… Что её ждало ТАМ, было даже трудно представить…
К лагерю на болоте они вышли на следующий день. К Столярову степенно приблизились старшины в чёрных круглых шляпах, приветствуя, склонились в поклоне. Владимир тоже кивнул. Затем они все уселись на чурбаки под навесом и начался разговор. Как положено, старейшины пожаловались на тяжёлую жизнь, на голодное время. Столяров пообещал помочь, чем сможет. Его бойцы неоднократно приносили и раздавали несчастным отбитые у врага продукты. Затем перешли к делу. Врачи осмотрели раненых и вынесли свой вердикт — все они останутся живы. Но требуется лечение и медикаменты. Значит, требовалось организовать налёт на немецкий госпиталь или искать связи в городской больнице… Столяров несколько раз посылал людей на поиски подпольщиков, но никто не вернулся… И наконец он поднялся со своего сиденья.
— У нас пленный. Эсэсовец. Вернее, эсэсовка. Оставляем её вам. Суди её, народ. А мы уходим. Наведаемся через неделю, принесём лекарства и продукты.
— Уважаемый командир. Спасибо за доверие. Мы её только будем судить по НАШИМ законам.
— Это — ваше право. Для этого и отдаём её вам.
— Ещё раз спасибо, уважаемый командир. Но у нас к вам ещё одно дело. Наша молодёжь хочет принять участие в борьбе с врагами. Они не хотят больше отсиживаться на болоте. Они не хотят покорно ждать смерти. Они хотят убивать врагов.
Владимир задумался. Он не очень любил евреев. Но здесь, в тылу врага все грани стирались. Тем более, что он своими глазами видел, какие зверства творят наци в нашем тылу…
— Сколько желающих?
— Шестеро, уважаемый командир отряда. У всех есть оружие. Сара, моя дочь, знает немецкий и польский языки. Они вам пригодятся. Исхак, сын рабби Иосифа, отличный механик. При советской власти закончил институт в Москве. Инженер. Остальные — тоже грамотные люди.
— Хорошо. Они знают, что у нас воинская дисциплина?
— Знают, уважаемый.
— И где они?
— Ждут вашего решения, уважаемый командир. Там, в землянке.
— Мы берём их…
Новичков определили в середину отряда. Затем попрощались с ранеными и отправились уже в свой лагерь, где можно было передохнуть, привести в порядок оружие и одежду, отоспаться… Последнее, что запомнил лётчик — стоящие стеной оборванные, истощённые обитатели болота, глядящие на неё своими чёрными блестящими глазами, тишина, и притихшая, потерявшая всю свою арийскую спесь, эсэсовка…
Ровно через неделю Столяров вновь вернулся в лагерь на болоте. Он принёс обещанное, немного муки и картошки, бинты, йод, даже сульфамидные порошки, найденные в аптечке взорванного штабного автобуса. Немки он не увидел, как и ожидал. На вопрос, что с ней сделали — люди отмалчивались. И только когда партизаны вернулись на свою базу, дочка старейшины призналась, что ту закопали в землю живьём…
А потом были опять каратели… Поддержанные армейскими частями Вермахта они, пользуясь поддержкой авиации стали методично зачищать окрестные леса возле Курска. Множество мелких партизанских отрядов было разгромлено и уничтожено до последнего человека. Только отряд бывшего лётчика успел выскользнуть из окружения. И то, только потому, что Столяров проснулся среди ночи с криком и немедленно поднял всех по тревоге и велел уходить, бросив всё, что нельзя было утащить на себе… Они проскочили в последний миг, перед самым носом танковой колонны. Немцы успели засечь их, когда бойцы перебегали через дорогу и открыли сплошной орудийный огонь. Приказав рассредоточиться, чтобы избежать потерь, Владимир скользнул в сторону и двинулся на Запад, резонно рассудив, что немцы посчитают наиболее вероятным направлением отступления партизан Восток. Он шёл весь день и половину ночи. Уже под утро наткнулся на старую сторожку и немного поспал. Но недолго — его разбудила стрекотня переполошённых сорок. Кто-то шёл в его направлении. Верная «СВТ» была под рукой, и он приготовился к последнему бою, отложив для себя одну гранату… Но из кустов выскользнула тоненькая гибкая фигурка Сары Исаевич, дочери еврейского старшины… При виде Столярова она расплакалась и бросилась ему на грудь, щедро орошая кожаную куртку слезами… Её товарищи остались прикрывать её отход, и, по-видимому, все погибли, так как она слышала сильную стрельбу позади, потом — взрыв, и тишина… От всего отряда в пятьдесят человек в живых они остались вдвоём. Хотя может, кто-то уцелел и ещё, только потерялся, не смог их найти…
Владимир отшвырнул в сторону самокрутку и поднялся на ноги.
— Идём, Сара…
— Куда, командир?
— Воевать дальше. Бывало хуже. Но советские люди не сдаются…
Им очень повезло. Через неделю они наткнулись на одно из соединений партизанской бригады Мельника… После проверки Владимир был отправлен на «Большую землю», где его встречал сам Незнакомый, чисто по человечески обрадовавшийся встрече… Третьего июля подполковник Столяров вернулся в свою часть, где уже был заочно похоронен… Встреча была бурной. До глубины души всех лётчиков потряс его рассказ о зверствах оккупантов на Украине. Некоторые даже не верили услышанному, но сердцем понимали, что командир ВРАТЬ не будет. Не тот он человек. Между тем близилось пятое число… Владимир едва успел принять полк обратно, войти в курс дел, как началось….

Глава 17

— Майор Столяров?
— Так точно, товарищ полковник.
— Можете называть меня Семён Александрович. Мне так привычнее.
Александр удивлённо посмотрел на невысокого худощавого человека в военной форме с нашивками воентехника, сидевшей на том мешком…
Всё началось утром. После завтрака комбата вызвал командир полка и вручил предписание на получение новой техники. Наконец-то часть, в которой служил Столяров, получала новенькие машины. Ехать за ними пришлось в ремонтные мастерские корпуса, которые располагались не очень далеко, в тридцати километрах от деревни, где стояли танкисты. Загрузившись в новенький «студебеккер», майор с механиками-водителями батальона убыл к месту назначения. Наступило лето. С неба пригревало солнышко, всё вокруг расцветало, яркая сочная зелень радовала глаз. Дорога долго вилась по лесу, и наконец, вывела на открытое пространство. Ещё парила водная гладь реки Псёл, вдоль которой шла рокада. Где-то в лесу, на опушке разливал свою брачную трель соловей. Звонко, так, что его голос даже пробивался сквозь шум двигателя грузовика. Казалось, что наступил мир… Да и на фронтах было затишье. После мощного контрудара немцев зимой сорок третьего наши войска сумели остановиться и занять прочную оборону, не дав гитлеровцам развить свой успех. Но что-то витало в воздухе, нечто тёмное и жестокое. Все знали, что немцы не будут стоять на месте. Что со дня на день они вновь ринуться убивать, насиловать и грабить. Жечь наши города и сёла, уничтожать каждого русского, украинца, еврея на своём пути… Машина пылила вдоль сожженных дотла деревень и хуторов. Танкисты молча смотрели, как исхудавшие женщины и дети, полураздетые и босые, на коровах, а то и на себе, тянут тяжёлые плуги и бороны, кидают в землю драгоценное зерно. Кто-то произнёс:
— Бедные бабы… Каково им…
Навстречу неторопливо прошагало стадо коров, ещё с торчащими от зимней бескормицы рёбрами, раздутыми животами. Их понукал мальчонка лет четырёх, босой, в одной солдатской гимнастёрке до колен…
…Грузовик въехал на площадку перед рядом больших палаток и остановился. Александр вылез из кабины, немного размял затёкшие ноги и крикнул:
— Из машины! Пять минут на перекур, потом — строится.
Молодость берёт своё быстро. Из кузова с шутками и смехом попрыгали бойцы, защёлкали кресала, потянуло табачным дымком. Майор решительно откинул полог палатки и шагнул внутрь.
— Майор Столяров. Прибыл за техникой согласно разнарядки.
Из-за стола в углу донёсся тонкий голос:
— Товарищ майор, сейчас никого нет из начальства. Все на совещании. Вам придётся обождать. Извините…
Присмотревшись, Столяров заметил торчащую из-за столешницы голову подростка лет двенадцати, но тем не менее, одетого в военную форму, любовно подогнанную по размеру.
— А вы кто такой?
Парнишка вскочил, торопливо нахлобучил на макушку маленькую ушитую пилотку и бойко отрапортовал:
— Воспитанник Петров, товарищ майор!
— Вольно, воспитанник Петров. Садитесь. Значит, говорите, на совещании?
— Так точно, товарищ майор. Через час закончат.
— Понятно… Ладно, воспитанник Петров. Подождём…
Он вышел на улицу и закурил.
— Бойцы! Отдыхайте пока, но от машины далеко не разбредаться. Все ясно?
Дружный хор голосов рявкнул в ответ:
— Так точно!..
Александр неторопливо шагал вдоль рядов самых разнообразных машин. Вместе стояли наши «Т-34» и английские «Матильды». Американские «Шерманы» и советские «КВ». Застыли многобашенные «Ли» и призёмистые «Валентайны», тяжёлые «Черчилли» и лёгкие «Стюарты» вперемежку с «Т-60» и «Т-70». Внезапно Столяров замер, не веря своим глазам — в конце шеренги танков стояло что-то до боли знакомое, громадное, многобашенное…
— Твою ж мать…
Он невольно сглотнул — неизвестно как уцелевший, старый добрый «Т-28». Его любимый танк… Майор подошёл ближе — точно, он, родимый! Нагретый июньским солнышком, тёплый… Александр откинул створки дверей водительской башни и влез внутрь — даже защемило сердце. Встреча с верным другом… Он не мог объяснить, какие чувства его охватили. Пред глазами встали лица товарищей из его экипажей, живых и мёртвых. Тех, кто сгорел заживо, кто остался калекой, и те, кто ещё воюет где-то на фронте… Качнулся на сиденье, руки сами легли на отполированные до белизны рычаги фрикционов. Ноги попробовали педали… Двигатель «схватил» с полуоборота, выбросив сизое облако из выхлопных труб. Мягко взвизгнул главный фрикцион, тугая пружина заставила скрежетнуть ферродо сцепления… Могучая машина тронулась легко и плавно, словно легковой автомобиль. Александр включил третью передачу и дал полный газ. Танк сорвался с места и устремился по проходу между стоящими танками, и казалось, что те шевелят пушками, приветствуя ветерана и отдавая ему честь… Люди забыли обо всём, глядя, как по полю легко носится тяжёлая громадная машина. Танк крутился волчком, быстро набирал скорость и тормозил, совершал разные повороты. Вот он исчез в овраге, и кто-то бросил — «застрянет»! Но, отчаянно рыча двигателем, упрямый «двадцать восьмой» выбрался из промоины и вновь продолжил своё выступление…
— Кто там за рычагами?
— Это наш комбат! Майор Столяров!
С гордостью ответил кто-то из приехавших танкистов. А танк тем временем перемахнул через оставшуюся от немцев траншею, резко развернулся и устремился к смотрящим на него людям, набирая всё большую и большую скорость…
— Километров сорок даёт…
— Ну, старичок!..
Казалось, что «Т-28» неминуемо врежется в толпу, но машина резко затормозила, и, мягко качнувшись на тележках, замерла на месте. Открылась водительская дверца впереди, лязгнул верхний люк. Ухватившись за боковые откосы Александр вылез наружу. Перед танком стоял невысокий пожилой человек и внимательно смотрел на него.
— Майор Столяров?
— Так точно, товарищ полковник.
— Можете называть меня Семён Александрович. Мне так привычнее.
Александр удивлённо посмотрел на невысокого худощавого человека в военной форме с нашивками воентехника, сидевшей на том мешком…
— Откуда вы так хорошо знаете эту машину?
— Я начинал служить на таких в тридцать девятом, закончил — в сорок втором, в Мясном Бору. А эта встреча — просто чудо! Откуда он только взялся?! Знаете, товарищ полковник, словно старого друга встретил!
Воентехник улыбнулся.
— Что же, приятно слышать такие слова. Позвольте ещё раз представиться — Гинзбург. Семён Александрович. Я — конструктор этого танка…
Майор опешил от неожиданности: сам создатель этой машины? Просто невероятно!
— Тогда, Семён Александрович, позвольте мне от имени всех танкистов, воевавших на этих танках. Выразить вам своё глубочайшее восхищение и признательность за эту чудесную машину! Огромное вам спасибо! Просто великолепная вещь!
— И вам спасибо, товарищ Столяров. Утешили на старости лет…
Когда колонна батальона на новеньких «КВ-1С» уже была построена и готова к отправке, Гинзбург вдруг по-отечески обнял майора и шепнул:
— Вы это, товарищ Столяров, заезжайте. Буду вас ждать. Обещаете?
— Конечно, Семён Александрович! Обязательно заеду.
Почувствовав, как за обшлаг комбинезона ему скользнул небольшой аккуратный томик…
Поздно вечером, после окончания дневных дел Александр сидел в своей палатке и при тусклом свете «катюши» читал тетрадку, подаренную ему Гинзбургом. Там не было никаких излияний души, напротив — чёткие карандашные рисунки, схемы. Чертежи различных узлов, толщины брони, тактико-технические данные германских и советских танков. Тактические советы по борьбе с немецкими «кошками», их слабые места… Бесценные для любого танкиста данные. Откуда они взялись у Гинзбурга — особым вопросом Столяров не задавался. Понятно, что, несмотря на опалу, у Семёна Александровича остались связи с теми, кто ковал советский щит и меч в тылу Родины. Но то, что имелось в записях конструктора, могло спасти жизнь Столярову и его боевым соратникам…
Вырваться вновь в гости Александру удалось только в начале июля. Но Гинзбурга в мастерских уже не было. Столярова отвели на небольшое военное кладбище. Во время случайного налёта Семён Александрович был убит шальной пулей с немецкого самолёта. Майор долго стоял у аккуратной металлической пирамидки, аккуратно сваренной из листов тонкого железа, увенчанной звёздочкой. Затем достал припасённую фляжку и сделав глоток, щедро плеснул на холмик неразведённого спирта:
— Пусть земля тебе пухом будет, Семен Александрович. Прости, что не смогли уберечь, и спасибо тебе… За всех нас…
А между тем лето стремительно бежало день за днём. Войска усиленно закапывались в землю, тысячи мин устанавливались в массированных заграждениях. Десятки. Сотни блиндажей росли, словно на дрожжах. Артиллерия зарывалась в землю вместе с пехотой. Эшелоны сплошным потоком двигались с Востока, везя сотни танков, тысячи орудий, десятки тысяч тонн боеприпасов. Маршировали колонны пехоты, пылили по дорогам грузовики и самоходки. Наступал час решающей битвы, в которой решалась судьба не только Советского Союза, но и всего мира. Вечер четвёртого июля тысяча девятьсот сорок третьего года для майора Столярова был обычным: отчёт по личному составу, наличию техники, боезапаса, ГСМ. Подача расхода на караул, получение новичков из ЗАПа и учебных подразделений, распределение их по ротам и взводам. Всё, как в обычный военный день. Он лёг спать далеко за полночь, отложив в сторону уже зачитанную до дыр тетрадку убитого конструктора…

Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление «Цитадель» — первое наступление в этом году. Этому наступлению придается решающее значение. Оно должно завершиться быстрым и решающим успехом. Наступление должно дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года.
В связи с этим все подготовительные мероприятия необходимо провести с величайшей тщательностью и энергией. На направлении главных ударов должны быть использованы лучшие соединения, наилучшее оружие, лучшие командиры и большое количество боеприпасов. Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления. Победа под Курском должна стать факелом для всего мира…
Командующий 9-й армии (А) генерал В. Модель.

Майор не знал, что условия погоды, наконец, ПОЗВОЛИЛИ…

В 24.00 4 июля 1943 года, боевое донесение 00193 командования Воронежского фронта на имя начальника Генерального штаба:
Противник днём 4.7. разведгруппами силою до роты — взвода безуспешно пытался вести разведку из районов Краснополье, Ново-Дмитриевка и Просеки.
В 16.10 силою до полка пехоты с 20 танками повел наступление: батальоном в направлении Нов. Горянка, безымянная выс. 1, 5 км северо-восточнее Фастов, разъезд Герцовка (15 км северо-западнее Томаровка) и двумя батальонами с 20 танками — на Бутово. К 20.30 4.7 противник ворвался: ротой пехоты с 5-ю танками в юго-вост. опушку рощи севернее Новая Горянка, 5-ю танками — в МТС (на западной окраине Бутово) и 6-ю танками — в южную окр. Бутово. Бой продолжается.
В 18.00 из района Пристень и Топлинка силою до роты пехоты на каждом участке противник вёл разведку в направлении Карнауховка; ружейно-пулемётным огнем разведка противника отброшена в исходное положение. На этом участке за день противником выпущено до 2500 снарядов.
На остальных участках в течение истекших суток противник ограничивался арт. миномётным обстрелом отдельных участков нашей обороны.

Глава 18

— По машинам!
Экипажи бросились к своим самолётам. Бешено молотили воздух винты, моторы ревели, выбрасывая из патрубков синеватые огоньки выхлопов, уже запущенные мотористами. Под плоскостями висели «РС» и контейнера с противотанковыми бомбами. Это была последняя разработка советского оборонного комплекса — небольшие кумулятивные боеприпасы, прожигавшие броню танков, и рассыпавшиеся широким веером, накрывая большую площадь.
Замахал флажками финишёр, указывая направление взлёта. Владимир ещё раз оглянулся по сторонам, поправил шлемофон одной рукой, второй, зажав ручку управления коленями, подал рукоятку сектора газа до упора. «АМ-38» взвыл, и пропеллер превратился в сплошной прозрачный диск, трава сразу словно прилипла к земле.
— Готов, Коля?
— Готов, товарищ командир!
Отозвался воздушный стрелок. Столяров махнул рукой, техники выдернули колодки из под шасси, чуть слышно пискнули отпущенные тормоза и самолёт плавно начал выруливать со стоянки…
— Огоньки, сразу после взлёта собираемся и следуем в квадрат 16–32, за мной. Из виду не теряться, «ножницы» не забываем. Все поняли? Если кого зацепят — тянем к своим.
— Есть, товарищ командир!..
«Ильюшин» запрыгал на неровностях взлётного поля. Воздушные струи от множества винтов заставляли трепетать даже листья на окружающих полевой аэродром деревья. Провожающие полк в полёт члены наземного персонала пригнулись и прижали головные уборы рукой. Никто не махал вслед — плохая примета… Владимир выровнял машину и прислушался — вроде всё нормально. Чуть сильнее, чем обычно пахнет бензинов в кабине из-за спринцовки, приделанной к козырьку, на случай, если забросает его маслом из мотора. Осмотрелся по сторонам — последние штурмовики полка занимали своё место в строю. Слегка качнув плоскостями, чтобы привлечь внимание, он лёг на курс к цели. Через десять минут рядом прошли четыре остроносых истребителя. Новейшие «ЯКи» сопровождения и воздушного прикрытия. В наушниках затрещало, и искажённый голос произнёс:
— Корпати, ми с вами!
Столяров вначале опешил — ещё бы! Ну, явно не русские! Но и акцент не немецкий, мягкий, грассирующий, с ударениями на последних слогах слов. Потом вспомнил, о чём его предупреждали и разглядел белые лотарингские кресты и круги «Свободной Франции» на плоскостях.
— Огоньки, не дёргаться! Это союзники!
Он помахал рукой ведущему прикрытия и продолжил вести полк к уже видимой линии фронта…
Она была видна издалека. Сплошная стена чёрного дыма. Внизу, по опаленной земле ползли большие даже сверху коробки фашистских танков, вздымались к небесам разрывы снарядов нашей и немецкой артиллерии. Мгновенно в воздухе вспыхнули дымки разрывов зенитных снарядов, с земли потянулись трассы пулемётов и малокалиберных зенитных пушек.
— Держать курс! Держать! Ниже! Ниже!
Он стиснул зубы и ввёл машину в пологое пике, закрывая бронестворки радиатора. В прицеле на миг возник гранёный корпус «двести пятьдесят первого» и Столяров успел н нажать на гашетку. Из стволов пушек брызнула короткая очередь, внезапно машина выскочила на чистое от дыма пространство, и лётчик ахнул внутри себя — сплошная стена танков и броневиков, мельтешили крошечные фигурки пехоты.
— Делай, как я!..
Он нацелил риски на бронестекле прямо на широкий лоб невиданного доселе фашистского танка с длинной, увенчанной массивным набалдашников пушкой, чем то напоминающим нашу «тридцать четвёрку» и, уловив тот единственный нужный миг вжал широкую красную кнопку сброса бомб. Толчок, самолёт чуть даже подпрыгнул, освободившись от груза, тут же плоскости озарились огнём — это стартовали бронебойные реактивные снаряды и огненными цветками устремились вниз, прямо в гущу техники. В наушниках послышался вскрик. Бортстрелок.
— Зацепило, Коля?
— Нет! Чурский горит!!!
И точно — распуская пылающе-дымный хвост «горбатый» не выходя из пике, так и врезался в землю. На израненной земле появился новый кратер…
— Уходим! Все вдруг!
«Ил», как обычно, нехотя лёг в вираж, в эти мгновения, пока ещё в прицеле была земля, Столяров разрядил свои пушки по вражеской пехоте. Успел увидеть, как некоторые покатились по земле и выровнял машину. Переключился на волну истребителей и вздрогнул — ничего не понятно, но французам явно приходилось несладко, выше и правее кипел воздушный бой. Пара «Яков» отбивалась от шести «ФВ-190», ещё один наш самолёт уже горел, пытаясь уйти на Восток, четвёртого нигде не было видно…
— Корпати, ухоти!!!
— Вас понял, делаю…
Он стиснул зубы и повёл машину вверх, за ним послушно полезли остальные штурмовики полка.
— Бортстрелкам — огонь по фашистам!
От стрельбы массивного «УБ» самолёт затрясся, открыли огонь и остальные машины полка. Струи трассеров потянулись в высоту.
— Союзники! Оттягивайся к нам! Прикроем!
Тишина… Но явно услышали. Подбитый истребитель французов скользя стал приближаться. За ним пристроился «фоккер», пытаясь добить подранка, но тот оказался опытным и раскачивая машину не давал врагу прицелиться. Внезапно от капота «сто девяностого» полетели какие-то обломки, фашист резко увеличил скорость и камнем пошёл к земле, беспорядочно переворачиваясь в воздухе…
Вновь промелькнула линия фронта. Там внизу, тысячи людей убивали друг друга с применением самых лучших средств уничтожения. Пылали подбитые танки, лежали сотни безжизненных тел, кое-где серебрился дюраль останков самолётов. Вспыхивали чёрным огненные струи огнемётов, сразу выделяясь на общем фоне. Огненный дождь шёл на людей…
Израненные машины шли на свой аэродром. «Нормандец» также пристроился рядом, провожая штурмовики до дома. Его истребитель шёл неровно, временами словно проваливался, потом опять выравнивался. Владимир взял ближе к союзнику и разглядел, что тот ведёт машину одной рукой, держась второй за плечо. Ранен? Переключил диапазон:
— Союзник, жив?
— Ничего… Карашо…
— Садись с нами. Поможем.
Тот согласно кивнул головой в кожаном шлеме, давая знак, что понял…
На посадку шли с ходу, благо величина поля давала эту возможность.
— Гнездо! Санитарную машину ястребку. Он ранен.
— Вас понял, Огонёк-один. Будет…
Штурмовики плюхались на землю один за другим, заруливали на свои места. Едва винт застывал, как к «Илам» бросались техники, вооруженцы, тащили зелёные ящики с боеприпасами бойцы БАО. Владимир выбрался на плоскость и спрыгнул на землю — его уже ждали офицеры штаба.
— Ну?
— Поступил приказ, товарищ подполковник. Всеми наличными силами нанести удар по наступающим фашистским колоннам в квадрате пятнадцать — сорок четыре. Необходимо задержать их на сколько возможно.
— Это ясно… Там ТАКОЕ…
Подбежал начальник санчасти.
— Жив француз! Только плечо сильно разворочено. Наверное, крупнокалиберный…
— Это хорошо. У нас Чурского сбили. Похоже — зенитка. Не вышел из пике…
Все потянули с голов фуражки и пилотки.
— Экипажам — быстро обедать. Наземным службам — подготовить машины к вылету. Начальнику техслужбы — доложить об исправности и наличии самолётов. Исполнять!
…Он торопливо доедал густой наваристый борщ, когда подошёл зампотех.
— Что скажешь, товарищ майор?
— Шесть машин придётся оставить. У двух — разбит радиатор. На одной — вырван элерон. Ещё одна — движок сгорел, и последняя — дыра в плоскости. Мои ребята их, конечно, залатают, но — к утру. А вот насчёт движка — не знаю. Лётчик молодой, перестарался. Видно, пытался не отстать. Вот и…
— Ладно. Потом разберёмся.
Столяров поднялся и сладко потянулся, широко разведя руки в сторону. Что-то хрустнуло, но он не обратил на это никакого внимания.
— Давай ракету, начальник штаба. По самолетам!..
…Вновь взревели моторы, и штурмовики пошли на взлёт. На этот раз им пришлось хуже — немцы заблаговременно засекли их радарами и вызвали воздушное прикрытие. Истребители прикрытия смогли сковать часть вражеских самолётов, но трое фашистов прорвалось к штурмовикам в самый плохой момент, когда те заходили в атаку, и повредили сразу две машины. Те отвалили в сторону и запарив, потянул к линии фронта… Остальные, сбросив бомбы и расстреляв наземные цели из пушек выстроились в круг и постепенно оттянулись на нашу территорию, где немцы отстали…
До темноты полк Столярова успел сделать ещё один вылет. После него в полку осталось шесть машин, и к утру обещали ввести в строй ещё четыре… Немцы дрались злобно. Владимир не видел подобного с сорок первого. Они смогли расчистить небо от наших истребителей и завоевать временное господство в воздухе…
Столяров долго курил на пороге своей землянки, глядя в ночное небо с неожиданно яркими звёздами. На Западе грохотало и сверкало. Битва не прекращалась ни на мгновение, и даже ночная темень не принесла ни малейшего ослабления невиданного доселе накала сражения… Рассыпался искрами окурок в траве. Он поднялся и спустился вниз, потянул через голову пропотевшую гимнастёрку, когда сзади послышался стук в дощатую дверь:
— Товарищ командир! Вас к телефону, командир дивизии.
— Иду!..
…Задача на следующий день была поставлена, и наконец Владимир смог забыться коротким беспокойным сном…

Глава 19

— Товарищ майор, товарищ майор! Тревога! Просыпайтесь!
Александр с трудом открыл глаза — дежурный по батальону младший лейтенант Громыхало тряс его за плечо.
— Поднимайтесь, товарищ майор! Тревога! Началось!
Сквозь затуманенное ото сна сознание промчалось это слово «началось». И мгновенно вязкое состояние улетучилось. Вскочив, майор почти мгновенно облачился в форму, застегнул все ремни, проверил в кобуре личный «ТТ», затем негромко бросил дежурному:
— Батальон — по машинам. Я — в штаб полка. Ждать распоряжений в готовности «один». За меня — начальник штаба батальона.
— Есть!..
Н.Ф.Ватутин, командующий Воронежским Фронтом: «…Согласно принятому решению в 22 ч.30 м. 4 июля 1943 г. по условленному сигналу (выпуск свыше сотни цветных ракет) был произведён пятиминутный огневой налёт по 17 районам сосредоточения танков и пехоты, 12 наиболее вредящим батареям, 17 наблюдательным пунктам и другим целям.
5 июля 1943 г. с 3 часов контрподготовка была продолжена и началась повторным огневым пятиминутным налётом по пунктам сосредоточения противника ур. Королевский, Бутово, Раково, Заготскот, Ближне-Ивановский, Ячнев Колодезь, лес северо-западнее Покровка, северная окраина Белгород, ур. Сухой Верх.
После первого пятиминутного налета в течение пятнадцати минут вёлся методический огонь по этим районам.
Контрподготовка заканчивалась десятиминутным огневым налётом по пунктам сосредоточения танков и пехоты противника. Полки РС в период контрподготовки дали по три залпа по районам сосредоточения живой силы противника.
82-мм минометы вели огонь по траншеям противника, нанося потери живой силе в исходном положении, а 120-мм минометы — по исходным позициям пехоты противника за обратными скатами»…,
«В первой половине ночи, — донесли офицеры штаба 167-й пд, — сильный артиллерийский огонь и обстрел из залповых систем, который главным образом наносился по центру дивизионного участка». Журнал боевых действий 48-го тк: «Ночь проходит в основном спокойно. На всем участке корпуса сильный залповый огонь артиллерийских орудий и миномётов противника».
В дивизии СС также донесли об обстреле русской артиллерии по местам сосредоточения войск. Из воспоминаний механика-водителя «тигра» штурмана В.Венда:
«…Утром стала бить русская артиллерия, в это время мы были ещё не в танках, располагались немного дальше, чуть позади. Мы были, скажем так, за пределами досягаемости артиллерии противника…или они просто не знали, где мы в тот момент находились»…
Земля ходила ходуном. Разрывы тысяч и тысяч снарядов и «РСов» рвали рассветные сумерки в клочья, выхватывая, словно фотовспышкой отдельные кадры панорамы апокалиптической битвы, развернувшейся в общем то, на небольшом участке планеты. Там мощный взрыв разносит в клочья подвернувшийся на его пути бронетранспортёр с пехотой. Здесь — впустую взрывает землю, выкорчёвывая останки павшего сотни лет назад татарина, двигавшегося с Ордой Бату-Хана на Русь. Правее рушится старая берёза, простоявшая десятки лет в роще. А в ста метрах от появившейся на земле воронки корчится в агонии с распоротым осколком спиной случайный враг… Александр приник к перископу, жадно всматриваясь в полыхавший запад. Наконец, гром артподготовки затих.
— Радист! Что в эфире?
— Пусто, товарищ командир.
— Слушать дальше.
— Есть!..
Небо наполнилось гулом. Высоко над головами медленно плыли десятки и сотни огоньков, вырывавшихся из патрубков двигателей. «Наши пошли…». Мелькнула мысль в голове Столярова. Давно он не видел столько наших машин, сколько сейчас шло на Запад, чтобы обрушить на противника свои бомбы… Между тем быстро светало. Уже можно было разглядеть выстроившиеся рядами машины его полка, облитые росой. День обещал быть жарким, особенно, учитывая вчерашнюю грозу. Но самое жуткое стало видно минут через десять, когда солнце окончательно оказалось из-за земли — весь горизонт был затянут сплошной пеленой дыма…
— Товарищ командир, что ЭТО?!
— Кажется, началось, ребята…
Треск мотоциклетного двигателя разорвал воцарившееся напряжение. Трофейный «цюндапп» лихо вывернулся из балки, подлетел к шеренге машин, и с сиденья соскочил затянутый в кожаную куртку связист, размахивая пакетом.
— Где командир?
— Чего орёшь?
Лейтенант обернулся и вздрогнул, заметив перед собой невесть откуда взявшегося танкиста в комбинезоне.
— Ле-лейтенант Сковородкин… Из штаба дивизии. Мне нужен командир полка.
— Там. Дальше. Тридцатая машина.
— Спасибо, товарищ танкист!
Ударом ноги запустил мотор и помчался дальше, умело виляя между деревьями. Александр наблюдал с башни, как связист остановился и, козырнув, протянул пакет выглянувшему из люка механика-водителя полковнику. Командир вновь исчез в танке, а спустя несколько мгновений в наушниках танкошлема раздался характерный треск и искажённый голос Герасимова произнёс:
— Слушай приказ. Выдвигаемся на помощь нашим. Немцы начали наступление…
Грохот вентилятора перекрывал все остальные звуки в отсеке экипажа. Механик выжимал из дизеля всё возможное и невозможное. «КВ» мотало из стороны в сторону, от ушибов спасали только выпуклые рёбра шлема, да внутренние скобы, за которые держались изо всех сил. Александр приник к перископу — танки батальона шли уверенно. Никто не отставал.
— Первый, первый! Уходи направо.
— Вас понял, Орёл.
— Второй, разворачивайся в линию…
Линии фронта видно не было. Сплошная стена дыма, изредка разрываемая проблесками пушечных выстрелов и разрывов, да полосы трассеров мелькали над землёй, состригая верхушки степных трав. В небе творился настоящий ад — сотни самолётов кружили над головами, пытаясь сбить друг друга. С белизной редких облаков соперничали купола парашютов тех, кому посчастливилось выброситься из горящей машины. Майор молча сунул кулак под нос заряжающему. Лязгнул массивный затвор, принимая в казенник бронебойный снаряд. Танк начало кидать из стороны в сторону ещё сильнее — вся земля была изрыта сплошными воронками. Травы не было. Сплошной выжженный грунт и пепел. Танки вылетели на вершину холма, где должна была располагаться наша пехота и артиллерия, и Александр замер на мгновение: позиций не было. Изрытая на глубину нескольких метров серая от тротиловой гари почва. Обломки брёвен блиндажей, изуродованные орудия и тела павших, обломки самолётов и машин. Остатки траншей огрызались огнём в сторону немцев. Буквально мгновение майор наблюдал эту картину. А затем начался ад: идущая рядом машина мгновенно вспыхнула, за ней — вторая, третья…
— Вперёд! Полный газ!
Страшный удар сотряс танк, но он всё-таки продолжал двигаться. Что-то завизжало противным металлическим скрипом и оборвалось. Вновь удар, по башне. Отдалось по всему телу. Но они шли… Сзади уже полыхало около десятка машин его батальона, но «КВ-1С» Столярова упрямо лез вперёд, ведя уцелевших. Он вырвался из низины и похолодел — прямо на него шла сплошная стальная стена: впереди невиданные им ранее огромные самоходки с длиннющими орудиями, торчащими из квадратной рубки в корме, за которыми прятались уже знакомые ему по картинкам и фотографиям в наставлениях «тигры». А в середине щетинились длинными стволами «четвёрки» новейших модификаций. Майор вдавил спуск, грохнул выстрел, и болванка, рассыпав сноп фиолетово-белых искр, отскочила от брони полосатой уродины вермахта. Кто-то из танкистов батальона при виде такой картины попытался увести свой танк в небольшую промоину, но тщетно. Ударивший в верхушку торчащей из земли башни снаряд свернул её набок, а через мгновение ввысь ударил столб чадного солярного пламени. Это последнее, что успел заметить Александр. В этот же миг перед глазами мелькнуло нечто огненно-полосатое и по оптике перископа хлестнуло пламя. Тяжёлый удар сотряс машину до основания. Дизель обиженно взвыл и оборвал свой голос на высшей ноте. Тишина. Мрак. Покой…
Майор очнулся от холода. Пошевелился. Удалось. Прислушался к своим ощущениям. Странно, но вроде цел… Приник к окулярам и отшатнулся — прямо в линзу смотрел огромный серый глаз. Грохот мощного взрыва неподалёку заставил шевелиться быстрее. Он осмотрелся — в танке никого, кроме него не было. Ни живых, ни мёртвых. Слабо удивился — куда все подевались? Снизу тянуло холодком, видимо, через открытый люк, либо пробоину. Скользнул вниз со своего сиденья, зацепив гильзу единственного выстрела в этом бою. Та слабо звякнула и Столяров на мгновение замер, вслушиваясь в окружающее его пространство. Донеслись картавые звуки немецкой речи:
— Что там, Курт?
— Сейчас. Поджигаю. Готово. Прячемся!
Через мгновение по ушам вновь ударил взрыв.
Да это же они наши подбитые танки уничтожают!  — понял Александр. — Надо шевелиться!  — Выдернул из держателей пулемёт, другой рукой ухватил два диска из укладки. «ТТ» был по прежнему в кобуре на боку, верная «камбалка» — в сапоге, как всегда. Змейкой скользнул в люк мехвода и скатился на землю, ввинтился в пространство между гусеницами и замер, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Вновь донеслись голоса:
— Смотри, Вальтер! Здесь живой! Добить?
— Оставь, Курт. Ты что, поляк или эта прибалтийская сволочь, чтобы так поступать с теми, кто защищал свою Родину? Пусть Бог решает, жить ему или умереть.
— Вальтер, мне не нравятся твои разговоры о наших союзниках.
— Я — рыцарь СС. И мне противно, что предатели позорят наш честный мундир.
— Но они же на нашей стороне!
— Кто? Эти латыши и эстонцы? Идиот Геббельс отнёс их к расово близким народам, словно они норвежцы или датчане. Когда все знают, что грязные прибалты, потомки наших золотарей, продажные шкуры, способные только охотиться на евреев, да свирепствовать над мирными жителями. Пусть живёт. Этот русский заслужил!
— Поздно, Вальтер… Он умер…
— Жаль…
Столяров нащупал нож — стрелять нельзя. Кто знает, сколько тут вокруг немцев? Между тем эсэсовцы подошли ближе и остановились, подсвечивая себе ручным фонариками. Жужжали ручные моторчики.
— Ого! Ты смотри, Курт! Я такого ещё не видел! Наш «хейнкель» врезался в этот русский «КВ»!
— Всё равно, Вальтер. Порядок есть порядок. Нам приказано уничтожить все подбитые русские танки. Так что, давай, закладывай заряд.
— Подожди, я посмотрю, есть ли кто из экипажа. Обидно будет, если там лежит наш…
Подковки сапог слегка скрежетнули по броне.
— Курт! Помоги!
Второй немец взобрался наверх. Слышался лязг металла, пыхтение, наконец, они слезли.
— Обер-лейтенант Дитрих. Понесли. Потом вернёмся, продолжим…
Оба немца исчезли в темноте, а Столяров вылез из-под танка и, пригнувшись, бесшумно заскользил по обгорелой земле…

Глава 20

— Кто не вернулся?
Он сидел под плоскостью, разлохмаченной в клочья очередью 20-мм немецкой пушки.
— Закаридзе со стрелком.
— Чёрт!
Столяров со злостью ударил шлемом по земле. Сил, чтобы подняться — не было. Он сделал сегодня четыре вылета. В последнем их было трое. Он сам, верный Сашка Лискович и старший лейтенант Закаридзе. Опытный лётчик, мало уступающий по мастерству самому командиру полка, прошедший полтора года войны. Раненый, потерявший половину ступни и комиссованный, но тем не менее добившийся возвращения в строй и продолжающий успешно летать… Сашка присел рядом.
— Живы, командир. А Вано вроде уцелел. Я сам купол видел.
— А почему я не засёк?
— Ты в это время, командир, от «грача» отбивался…
— Вот же придумали на нашу голову. Тоже бронированный, зараза. Если бы не пушки — разделал бы он меня под орех…А ты то как сам?
— Ой, лучше не спрашивай, командир… Давно так не получал… Сам посуди — посадочный щиток и зализ центроплана вдребезги! С правой стороны центроплана перебиты верхний и нижний пояса заднего лонжерона; тяга управления правым элероном гавкнула, воздушная система шасси в хлам, пневматики обоих колес шасси — одни лоскуты, Про хвостовое — вообще молчу… Сам видел. Одним газом держался. В ручку обеими руками вцепился, как в мамкину сиську! Самолёт постоянно в левый крен идёт, а направо — ни-ни! Так, на газу и сел…
Они чуть помолчали. Затем Владимир выдохнул:
— Ты, всё же, Сашка, настоящий ас. Другой бы и машину разбил, и сам бы убился. А ты сел и стрелка своего живым до земли довёз. А у меня Кольку пополам перерезало, похоже, что «МГ-ФФ». Помнишь, мы эту заразу в Крыму ставили на Чайку?
— Помню, командир. ТАКОЕ — не забудешь…
— И я помню… Эх, Саша, что Крым! Я у них в тылу столько всего видел, удивляюсь, как выдержал…
Подошли ещё лётчики, оставшиеся без машин. Присели рядом. Незаметно завязался разговор о тактике боя, как следует маневрировать, как грамотно и с наименьшими потерями заходить на цель и выходить из боя. Как можно отбиваться от вражеских истребителей… Говорили долго, пока не стемнело окончательно. Затем разговор продолжился в столовой и разошлись отдыхать уже далеко за полночь… А утром Столярова срочно вызвали штаб дивизии… Помятый «Виллис» пылил по твёрдой, как камень, дороге. Навстречу двигались бесконечные колонны бойцов, техники, натужно ревели моторами «студебеккеры» и «ЗиСы», везущие расходуемый с неимоверной скоростью боезапас. Назад, в тыл тянулись обозы с ранеными, буксировали разбитые танки, вели пленных. Их, на удивление, было немного. Впрочем, немудрено — в обороне всегда с этим тяжело. Владимир молча курил, и обычно словоохотливый водитель, разбитной саратовский парень, притих. Уж больно ощутимо ДАВИЛА чёрная сила с Запада… Медленно проползли в воздухе натужно ревущие ленд-лизовские бомберы, неся подарки наступающему Вермахту. Промчался навстречу батальон ПТО на таких же американских вездеходах, как у Столярова, буксируя на прицепе «Прощай, Родина», правда, с необычно длинными стволами. И тут он вцепился в борт — навстречу ему тащили целую батарею немецких зениток. Автомобиль вильнул в сторону, пропуская «Сталинцы».
— Эй, славяне! Откуда гостинцы?
— Из Сталинграда, земляк! Подарок Паулюса!..
Действительно, богатые трофеи, взятые Красной Армией у разгромленной шестой армии Вермахта, позволили вооружить несколько частей противотанкистов трофейным оружием…
…- Разрешите, товарищ полковник?
Владимир вошёл на НП дивизии. Круглоголовый лысый полковник Сидоров обрадовался:
— А, Столяров! Рад! Ты вовремя! Короче, сколько у тебя машин осталось?
— Полторы, товарищ полковник.
— А лётчиков?
— Считая меня — десять человек. Стрелков — один…
— Ясно. Тебе ещё повезло, Володя. Короче (комдив славился пристрастием к этому словечку), вот тебе бумаги. У тебя вроде все волки, зелёных нет. Бери тех, кто остался и дуй в точку два, там получишь новые машины. И всё, что к ним прилагается. Стрелки найдутся. У тебя желающие есть среди БАО летать?
— Есть, конечно…
— Вот их и посадишь. Исполняй.
— Есть! Разрешите воспользоваться телефоном?
— Позвонить хочешь? Это правильно. Давай!
Владимир дождался, пока телефонистка соединит его с полком и надсаживая горло (связь была архискверной) договорился о том, что всех лётчиков привезут на грузовике сюда, а он обождёт их. Сборы и поездка должны были отнять минимум час, поэтому не откладывая дел в долгий ящик и здраво рассудив, что обеда ему не видать, направил свои стопы в столовую. Столярова там знали, как-никак был дивизионной знаменитостью, поэтому раздатчица не задавая ненужных вопросов быстро поставила перед ним тарелку с наваристым супом и громадную порцию американских макарон с мясом. На третье, заговорщически улыбаясь, принесла стакан настоящего какао. Проголодавшийся лётчик наворачивал ложкой так, что за ушами трещало. Едва он успел поставить пустой стакан на стол, как от дверей донеслось:
— Столяров! Подполковник Столяров!
— Я!
Он вылетел из-за стола и бросился наружу, успев на ходу бросить «спасибо». Но это были не лётчики. Его ожидал незнакомый ему майор НКВД в синей фуражке.
— Вы подполковник Столяров?
— Так точно.
— Требуется ваша помощь.
— ?!!!
— Срочно.
— Хорошо…
Он проследовал за майором к крытому брезентом грузовику, который охраняли бойцы с автоматами. При виде офицеров те вытянулись.
— Понимаете, товарищ подполковник, взяли тут одного. Фрукта. А он упёрся, мол по-русски не понимаю, по-немецки — нихт ферштейн. Только и тянет — норге, норге. Смекнули, что норвежец. А у вас в анкете указано, что вы по ихнему говорите. Вот и прислали аж из Штаба Армии…
…Допрашивали эсэсовца недолго. Тот оказался командированным из дивизии «Нордланд», которого захватили наши разведчики. Под конец разговора Владимир встал и выпрямился:
— Да расстреляйте вы его, и всё. Нечего с этим дерьмом возиться. Всё он врёт, сволочь. Если его послали в командировку, то какого чёрта без переводчика?! Нахрена, извиняюсь, безъязыкий консультант? Прекрасно он понимает всё. И по-ихнему, и по нашему.
— Но… Конвенция… Женевская Конвенция…
Все замерли. Это произнёс «непонимающий» никакой язык эсэсман. Столяров махнул рукой.
— Я могу идти, товарищ майор?
— Конечно, конечно, Владимир Николаевич.
Он спрыгнул на землю и отойдя в сторону, закурил. На душе после общения с этим арийцем остался неприятный осадок. Внезапно сзади раздался мягкий грудной голос:
— Волотья?
Не веря своим ушам он повернулся и замер — перед ним, несмело улыбаясь, стояла Гертруда, одетая в форму связистки…
— Гера?
Она потянулась к нему, чтобы обнять, но тело действовало само, помимо воли. Владимир сделал шаг назад, не давая немке приблизиться.
— Прости… Я не могу.
Отвернулся и зашагал прочь, туда, откуда из грузовика выпрыгивали его лётчики, чтобы хоть немного размять ноги перед дальней дорогой…
Он так и не обернулся ни разу, хотя сердце щемило невыносимо. Только перед глазами стояли насаженные на колья женщины и дети, обгорелые трупы, пирамида отрубленных голов… Умом Владимир понимал, что девушка не виновата, но сердце — он на этот раз взяло верх…
— Командир! Едем?
Обратился к нему Сашка.
— Да. Давай обратно, ребята. В машину.
Все весело полезли в кузов. Ещё бы! Получение новой машины всегда радостно для лётчика! Взревели моторы, автомобили сорвались с места и исчезли в пыльном шлейфе…
Столяров грохнул кулаком по столу:
— А мне плевать, что бензина нет! У меня приказ! Ясно?
Плотный майор побагровел и тихо ответил:
— Ты, подполковник, не стучи! Мне на твой приказ как-то насрать, понимаешь? Нет у меня топлива. И я тебе его не рожу. Пока бензовозы не подойдут — будешь сидеть на земле. Всё топливо идёт сейчас туда… — он мотнул головой в сторону фронта, затем продолжил, — а если не нравится — можешь жаловаться хоть самому господу Богу! Сопп-ляк! Где ты был, когда я в сорок втором под Севастополем дрался? А?!
Владимир побагровел, но сдержался:
— Да там же, где и ты, майор… На плоту сидел, грёб доской. Сам вышел, и ещё троих вытащил… А если ты под Севастополем был, то скажи, на каком судне тебя эвакуировали?
… Оборона Севастополя была больным местом лётчика. Он не мог забыть, что десятки тысяч людей были брошены на смерть, а вот начальство во главе с Октябрьским удачно удрало вместе с семьями… Майор потянулся было к кобуре и Владимир напрягся, потом, видимо, тот спохватился и, расстегнув обшлаг гимнастёрки, медленно закатал рукав:
— Сюда смотри, подполковник…
На руке синели цифры. Лагерный номер. Столяров мгновенно остыл, вспомнив опять своё партизанство.
— Извини, майор… Я в плену, как видишь, не был. Но ЧТО там сволочи творят с нашими людьми — насмотрелся… Два месяца у них партизанил…
Оба офицера немного помолчали. Потом майор произнёс:
— Обещали к вечеру две тонны бензина прислать. Так что, жди.
— Ладно. Спасибо тебе, майор. Накормишь хоть моих орлов?
— Да никаких вопросов. Веди их в столовку. Даже по лётной норме!
Они вдруг оба рассмеялись, напряжение схлынуло.
— Ты на чём там летал?
— На «Чаечке». Хорошая была машинка!
— Помню… Сам на такой на Халхин-Голе воевал…
— Так ты летаешь?!
Поразился Столяров до глубины души.
— А чего же тут сидишь? У нас лётчиков не хватает. Слушай! А давай ко мне в полк?
Майор сразу как-то осунулся.
— Отлетался я, комполка… От лагерной кормёжки у меня что-то со зрением стало. Сколько раз в небо поднимался — вроде всё нормально, а как на посадку — земля пропадает. Сливается, и всё тут. Хоть ты тресни! Врачи говорят — зрачок скорость не воспринимает…
— Жаль…Честное слово, жаль. А то бы… Сам знаешь — к нам пацанов присылают. Их по-хорошему надо ещё полгода учить, ан нет. Сразу в бой… Утиный тест.
— А это как?
— А так. Бросили в воду. Выплывет — его счастье. Нет — утонет…
Они сразу замолчали… Так и было оно на самом деле… Некогда было учить. Сразу — в бой…

Глава 21

— Стой! Кто идёт?
— Свои! Танкист я, ребята!
— Двигай сюда!
Майор свалился прямо на головы прячущимся в окопе бойцам и замер — прямо в лицо ему смотрел ствол «ППШ» в руках здоровенного сержанта-артиллериста.
— Гляди-ка, вроде наш. Откуда, землячок?
— Мы утром атаковали. Полк тяжёлых танков.
— А… Понятно. Ваших всех пожгли. До единого. Человек пять буквально и вышло то. Они вас издалека постреляли. Что им наши снаряды? Так, шум для наведения паники…
— А вы кто?
— Всех понемножку. Есть пехота. Есть танкёр. Ты вот. Ещё у нас летун обретается. Штурмовик сбитый. От нашей батареи двое. Считая тебя, «чумазый», шестеро наберётся…
Это разговор проходил на рассвете шестого июля в разбитом снарядом блиндаже в тылу у немецких войск, упорно прогрызающих советскую оборону. Майор всю ночь пробирался к нашим, обходя вражеские патрули и подразделения. Под утро он буквально наткнулся на чудом уцелевших бойцов, собравшихся вместе на одном из участков, где проходила полоса укреплений. Тяжёлый снаряд взорвался, выворотив огромный участок земли и опрокинув его на небольшой блиндаж, засыпав вход. К счастью, там никого не оказалось. Двое пушкарей из уничтоженной немецкими танкистами противотанковой батареи прокопались к укрытию и спрятались там от зачищавших окопы пехотинцев. А ночью к ним приблудились остальные…
— Смотрите, что сволочи делают!
Донёсся сверху полный негодования и боли голос находящегося в охранении бойца. Все бросились к входу, торопясь наверх. Александр оказался на поверхности одним из первых и едва успел схватить себя зубами за кисть, чтобы не бросится на помощь… Несколько эсэсовцев с огнемётчиком шли вдоль остатков противотанкового рва. Время от времени доносился пронзительный свист срабатывающего клапана, вздымалось грязное чёрное пламя, и зачастую из огня доносились нечеловеческие вопли, а раз оттуда вывалилась пылающая корчащаяся фигура…
Кто-то простонал:
— Раненых выжигают, сволочи!
Между тем немцы приближались всё ближе, уже можно было расслышать их смех, когда уже приготовившиеся к последнему бою красноармейцы увидели невероятную картину — по полю на полном газу мчался вражеский мотоциклист. Подлетев к факельщикам, водитель резко затормозил, затем соскочил с сиденья и со всего размаха врезал эсэсману с огнемётом, шагающему впереди своих товарищей, в челюсть. Тот покатился по земле, а мотоциклист выхватил из кобуры пистолет и разрядил обойму прямо в связку баллонов за спиной убийцы. Облако огня накрыло всю группу карателей, полностью… А прикрывшийся от пламени рукавом фашист выпрямился, затем плюнул вниз, на жуткий костёр и, вновь оседлав свою двухколёсную машину, двинулся прочь… Столяров ещё успел разглядеть, как тот остановился у стоящего поодаль бронетранспортёра, что-то выкрикнул сидящим там солдатам, а затем пистолет словно приклеился к виску, сухо щёлкнул выстрел, и мотоциклист упал на землю…
— Что это с ним?
Послышался чей-то недоумённый вопрос. Майор с трудом выдавил:
— Видать, у этого немца ещё что-то от человека осталось…
Они спустились обратно в землянку.
— Что делать будем, орлы? Гансы не сегодня, так завтра нас точно найдут. К своим нужно двигать. Вон, на востоке всё грохочет, и дымом затянуто. Бьются наши насмерть. Выбираться отсюда надо. Кто — за?
Короткое молчание, потом заговорили все наперебой:
— Точно, товарищ майор.
— Надо идти!
— Темноты бы дождаться только…
Александр выпрямился, подводя итог:
— Значит, пойдём. А ты, летун, что молчишь?
Штурмовик нехотя выпрямился:
— Старший лейтенант Закаридзе. Согласен я с вами, товарищ майор. Надо идти. Только вот, я по земле ходок слабый. Не смогу с вами. Оставьте меня, а сами идите.
— Не понял, старший лейтенант…
Вместо пояснений тот молча присел и с трудом стянул сапог — все ахнули: вместо ступни у лётчика был протез.
— Родной ты наш… Да разве мы тебя такого бросим?! На руках понесём, а к своим — доставим!..
Невыносимо жаркий июльский день двигался к своему концу. Все облизывали пересохшие от жажды губы, спасало лишь то, что внутри было прохладно, да обнаружилось ведро воды, невесть как уцелевшее. Между тем враги деловито обживали захваченные позиции. Уже суетились команды трофейщиков из военнопленных- добровольцев с белыми повязками на рукавах. Полуголые по пояс сапёры усиленно поправляли ров, торопливо минировали предполье. Наших бойцов от обнаружения спасало лишь то, что их укрытие находилось немного в стороне от основной линии бывшей обороны, но никто не сомневался, что их обнаружат, и очень скоро…
… Они ввалились в окопы прямо к красноармейцам. Закопчённые, в крови, но все дошли до своих. Пристроившись в хвосте вражеского танка, словно пехота, его сопровождающая. Немудрёная хитрость, а так же то, что видимость на поле боя составляла метров двадцать из-за сплошного облака пыли дыма от горящей техники, затянувшей равнину, помогла преодолеть самые последние метры жуткой дороги. Они дошли все, неся на руках не могущего двигаться наравне со всеми лётчика…
Тяжёлая «четвёрка» с бортовыми экранами наползла на неприметный холмик и закрутилась на месте, затем внезапно осела, выбросила из выхлопных труб облако густой гари, и, взвыв напрягаемым сверх всякой меры двигателем стала задирать брюхо в потёках масла.
— Блиндаж раздавил, сволочь!
Откуда то из-под земли вдруг появилась шатающаяся фигура в бинтах, залитых кровью, и бросилась под гусеницы, грянул мощный взрыв, танк осел назад. Откинулся люк командирской башенки, оттуда появилась голова в пилотке, и осела назад, охваченная буйным пламенем. Кто-то метко угодил бутылкой с зажигательной смесью точно в лоб вражескому танкисту…
— Лётчика — в тыл! Давай, ребята! Уноси! Я прикрою!
Столяров бросил сошки «ДТ» на бруствер и ударил в упор по выросшим из марева фигурам. Те словно переломились в поясе и рухнули на траву. Над головой с воем прожурчал снаряд и влип прямо в тупую морду бронетранспортёра, ахнул взрыв. Мелькнуло в воздухе оторванное зубчатое колесо передачи, смятый в ком двигатель… Ствол пулемёта в руках майора трясся от беспрерывной стрельбы, словно ему передалась вся ненависть танкиста. Сбоку донёсся чей-то крик:
— Пехоту отсекай! Пехоту!
И точно — одна за другой из дыма и пыли появлялись вражеские гренадёры. Но «ДТ» не выдавал, и вдов в Германии с каждой пулей в диске становилось всё больше и больше. Внезапно боёк сухо щёлкнул, очередь оборвалась. Кончились патроны. Александр лихорадочно осмотрелся вокруг — пусто! Но в этот момент из-за угла вывалились двое бойцов, волокущих за собой «крупняк» Березина.
— Помогай!
С натугой они забросили тяжёлое тело адской машинки на бруствер, и в упор по наступающей пехоте хлестнула гулкая очередь огромных пуль… Эффект был жуткий: в разные стороны полетели руки, ноги, осколки черепов и прочих запчастей от фашистов. Одна пуля зачастую пронзала двоих — троих врагов. Как правило, живых после этого не оставалось…
— Бей! Бей!
— У меня патроны кончились!
— Там, за поворотом, пункт боепитания!
Сашка метнулся в указанном направлении — точно! В «лисьей норе» громоздились пулемётные диски, ящик с гранатами и бутылками с «КС». Отдельно стояли цинки с патронами к «ППШ» и трёхлинейкам. Обрадовано он подхватил четыре увесистых «блина» и новенький «ДП», затем бросился назад. И вовремя! Немцы воспользовались тем, что пулемётчики меняют ленту и бросились вновь в атаку, рассчитывая одним рывком оказаться в окопах, когда майор прямо с руки ударил в упор, словно когда-то в Сталинграде…
Потом появились бронебойщики с противотанковым ружьём. На пару они сожгли тупоносый немецкий «251-ый» с миномётом в кузове. Прорвавшийся к траншее танк спалили артиллеристы приданного ПТОПА. А потом как-то внезапно наступила темнота, и всё затихло. Только кто-то долго звал мать на нейтральной полосе, заваленной вражескими и нашими телами…
— Откуда ты, танкист? Из пятьдесят первого?
— Да нет… Нас вчера сожгли. Кстати, где это мы находимся?
— Прохоровка, «чумазый». Станция Прохоровка. Мы. Тут. Почитай. Уже второй день рубимся. Вчера вот, штрафники нас выручили. Сегодня ребята из окружения подошли… Не пустим гада дальше…
Старшина хлопнул майора по плечу.
— А ты — молоток! Умеешь драться! Не хуже, чем в Сталинграде!
— Значит, одна у нас школа, старшина…
Они отбивались ещё двое суток. Было всякое. И тучи бомб, летевших с неба прямо на них, словно свинцовый дождь. И рукопашная среди развалин станции, когда Александра спасло только чудо — перекосившийся в патроннике «МП» патрон. И пылающий, подожжённый выстрелом «восемь-восемь» наш «Т-70», из которого неслись нечеловеческие крики горящих заживо людей, поскольку люки заклинило, и вылезти они не могли, а попытки пехоты сбить пламя землёй, поскольку воды давно не было, гасились немцами из пулемётов. И долгожданный ливень, обрушившийся на них одиннадцатого июля вечером, упавший на опалённую людской злобой и ненавистью землю… Было всё. Жуткое, нелюдское, страшное. Столяров никогда не сталкивался с таким прежде, даже во время самых страшных боёв в Сталинграде, когда казалось, что уже наступил предел невозможного… Бросались под гусеницы раненые, обвязавшись гранатами, подрывал себя красноармеец, окружённый врагами. Последний уцелевший артиллерист стрелял из пушки в упор, прежде чем погибнуть вместе с орудием под гусеницами уже подбитого им танка… Они забылись в последнем сне, накрывшись одной шинелью на четверых. Измотанные, смертельно уставшие от непрерывной схватки с врагом. Майор-танкист. Два пулемётчика. Измотанный до черноты боец с ПТР. Наступало двенадцатое июля…

Глава 22

Новыми машины были не только по названию. Полк Столярова получил десять «Ил-2» последней модификации, вооружённых 37-мм пушками «НС-37», вместо стандартных «ВЯ». Механики на аэродроме с ног сбились, пытаясь привести в порядок полученные машины. Слава Богу, хоть обшивка клочьями не отваливалась, как зимой… Похоже, что навели порядок в этом деле. Но нужно было переплести многочисленные тросы системы управления, довести до нормального состояния воздушные системы, да и освоить новое оружие штурмовика. Фактически полк был небоеспособен ещё минимум неделю, о чём Александр и доложил руководству. Посопев в трубку, Сидоров неожиданно усмехнулся (Столяров явственно услышал короткий смешок), затем рявкнул:
— Словом, так комполка. Бери своих орлов и дуй сюда. Даём тебе направление в дом отдыха. На десять дней. Жду через два часа.
Подполковник не поверил своим ушам — сейчас, когда идёт такая мясорубка, отправлять лётчиков на отдых?! Когда каждый самолёт, каждый вылет стоит десятки, если не сотни жизней пехоты, дерущейся из последних сил на земле?! Хотя… Как раз самолётов то и не было. На чём летать? Закурив, Александр вышел из блиндажа и отдал команду дежурному по полку на сбор лётного состава. С вещами. Через пятнадцать минут перед ним стояла короткая шеренга.
— А личное имущество?
Лёгкий шум пронёсся по строю, затем откликнулся Закаридзе:
— А у вас, товарищ командир, много вещей?
— Хм… ладно. Слушай приказ комдива — личному составу полка отбыть в дом отдыха. Немедленно. Вопросы? Нет вопросов…
С шутками и смехом загрузившись в видавший виды потрёпанный «ЗиС-5», лётчики поехали в дом отдыха. Неслыханную доселе на войне вещь. Десять дней без войны. Без горения перенапряжённых нервов. Без изматывающих тело перегрузок. Без тревог и налётов…
Организованный при дивизии санаторий находился недалеко. На берегу колхозного пруда. Там стояло чудом уцелевшее здание, где раньше находился полевой стан, теперь срочно переоборудованное для проживания. Густые яблони давали достаточно тени для желающих вздремнуть на холодке в августовскую жару. Вечером — кино, затем для желающих танцы. Женского пола хватало: подавальщицы столовой, поварихи, прачки, да мало ли найдётся должностей для девушек, желавших служить в Красной Армии? Поэтому вечерами по всему саду шептались горячие слова, слышались поцелуи, а иногда, впрочем, достаточно редко, и пощёчины излишне резвым ухажёрам. Столяров спал. В прямом смысле этого слова. Просыпался только на приём пищи, и. извините, оправиться. Почти пять суток подполковник отсыпался. На шестые — открыл ещё затуманенные глаза и сладко потянулся. Тишина. Только попискивает за окном неведомая ему пичужка. Тело сладко ныло, и он с хрустом потянулся. Эх! Хорошо! Солнышко светит, небо чистое-чистое! Редкие белые облака в вышине… Лёгкие брезентовые сапоги оделись на удивление легко. Щегольская портупея ладно обтянула широченные плечи. Скосил взгляд на погоны. Непривычно, всё же. Теперь не командир, а офицер! Как отец когда-то… В кобуре трофейный «парабеллум». Подарок пехотинцев. Пусть солдатская машинка, но бой — исключительный! Штатный наган в части остался. У оружейников. Так… теперь можно награды одеть. Весь комплект. Ух, сколько накопилось, даже груди не хватает… Это — Севастополь. Это — Москва… Сталинград. Ещё Сталинград… Белоруссия… Суоми — красавица… Берн… Да… С таким набором не стыдно домой возвращаться. Интересно, у Вовки столько же, или больше? Где он теперь? Хорошо, хоть жив… Широкий коридор был на удивление пуст. Только кружились в ярких струях солнечного света крошечные пылинки. Шаги гулко отдавались в тишине. А где народ то? А — вот и люди! Навстречу ему из-за угла вынырнуло что-то непонятное.
— Стой! Раз-два!
Заваленная с головой солдатскими гимнастёрками фигура замерла на месте, затем попыталась стать по стойке «смирно», но тяжесть одежды была слишком велика. Послышался тяжёлый вздох, затем кипа свалилась на пол и взору Столярова предстала маленькая, можно даже сказать — крошечная девушка ростом едва ему до груди, тем не менее, с погонами ефрейтора.
— Ефрейтор Егорова, товарищ подполковник. Вам что-то нужно?
От удивления Александр даже растерялся — они что там, совсем детей стали в армию брать? Потом присмотрелся: внешность обманчива. Не такая уж юная девица, и конечно, не подросток. Двадцать два — двадцать три точно стукнуло. Просто ростом не вышла.
— Да, ефрейтор. Извините, что отвлёк вас. Просто проснулся — а никого нет. Где личный состав?
— Так лекция же, товарищ подполковник! О международном положении и перспективах открытия «Второго фронта». Там все.
— Понятно. Спасибо за информацию, товарищ ефрейтор.
Шутливо козырнул, затем нагнулся и легко ухватил своими ручищами плотный тюк одежды.
— Ведите, товарищ ефрейтор.
— Ой, что вы, товарищ подполковник! Отдайте!
— Ну уж нет! А со старшиной вашим я побеседую — такие тяжести заставлять таскать!
Девушка неожиданно покраснела, затем вдруг решительно качнула головой.
— Хорошо, идёмте, товарищ подполковник…
Шагать пришлось недалеко — на задний двор до дощатого сарая, из дверей которого клубами валил пар и доносилось клокотание котлов с кипятком. БПК! Понял Столяров. В лицо сразу пахнуло невыносимой жарой, лётчик проследовал к куче сваленной прямо на землю одежды и аккуратно положил свою ношу.
— Спасибо, товарищ подполковник!
Поблагодарила его ефрейторша.
— Женька! Где тебя носит?! А это ещё кто?!!
— Ой!
Та невольно спряталась за Столярова, перед которым возникла средних лет женщина в форменной юбке и солдатской рубахе на голом потном теле. Из-за спины послышался слабый писк:
— Мама! Не надо! Товарищ подполковник мне помог форму донести… Тяжело всё-таки…
Мама?!
— Всем тяжело! Стране тяжело! Бойцам в окопах тяжело! У котлов тоже тяжело! Ну, Женька! Возьмусь я за тебя!
— Отставить!
Протянул Александр.
— Вы кто?
— Старшина отдельной банно-прачечной роты Егорова!
— Вольно, старшина. А Евгению наказывать не надо. Не за что. Я действительно, просто помог…
Его смерили подозрительным взглядом, словно просветили рентгеном.
— Тогда — ладно…
Вечером Александр решил сходить на танцы. Играл патефон, кружились пары. Он сидел вместе с Лисковичем на лавке в углу, куря папиросу и наблюдая за танцующими. Молодые и не очень. Мужчины и женщины. Кроме лётчиков его полка на отдыхе находились и пилоты из других подразделений дивизии. Так что народу хватало. Всего, наверное, человек пятьдесят. Это было хорошим знаком. Значит, оборона выстояла. Не зря строили столько времени укрепления, минировали поля, ставили заграждения и копали рвы. Наземные части сейчас перемалывают гитлеровский ударный кулак, предназначенный для нового наступления. А когда фашисты окончательно выдохнуться, тогда Красная Армия нанесёт решающий удар, как в Сталинграде…
— Товарищ подполковник, разрешите пригласить вас на белый танец?
Он очнулся от размышлений и поднял глаза — перед ним стояла ефрейтор Егорова.
— Женя? Да, конечно…
Со стороны это выглядело немного комично — здоровенный широкоплечий офицер и маленькая, можно сказать, по сравнению с ним, крошечная девушка, танцующие вальс. Как ни странно, пожалуй, впервые в жизни Столяров ухитрился не оттоптать ноги партнёрше. Отзвучали последние аккорды мелодии, девушка выскользнула из его объятий и слегка присела в знак благодарности. Подполковник непроизвольно склонил голову в полупоклоне и щёлкнул каблуками, так же благодаря девушку за танец. Затем проводил её к месту и удалился на свою лавку. Едва он сел, как Лискович пихнул его локтем в бок:
— Ну, командир, ты даёшь! Молоток!
— Что?
Столяров пребывал где-то далеко, не в силах прийти в себя. Этот танец всколыхнул в нём что-то такое… светлое… Александр ещё никогда не испытывал подобных чувств. Казалось, внутри него появилось что-то тёплое, ласковое… И дорогое для души…
Когда танцы кончились, он решительно поднялся и направился к Евгении.
— Женя, вы позволите вас проводить?
— Меня? М-м-м…А почему бы нет?
Они долго бродили по саду. О чём то разговаривали, над чем то шутили, Сашка рассказывал о своей Родине: о суровых, но красивых скалах, о глубоких прозрачных озёрах, на дне которых можно рассмотреть каждый камешек. Говорил о нелёгком труде рыбаков, об узких щелях фиордов, о могучих приливах и морской волне… Девушка слушала, затаив дыхание, перед её глазами вставал таинственный Север, край населённый сильными справедливыми людьми… Волшебство вечера прервал суровый голос:
— Евгения! Где тебя носит?!
— Ой! Мама…
Перед парочкой появилась старшина Егорова.
— Товарищ подполковник, разрешите обратиться к ефрейтору Егоровой?
— Разрешаю…
Он тут же пожалел об этом, поскольку суровая мать тут же принялась чехвостить дочь почём зря…Отбросив папиросу в сторону, Столяров решительно тронул женщину за руку:
— Старшина. Старшина! СТАРШИНА!!!
— Извините, товарищ подполковник, это у нас дело семейное!
— ХВАТИТ!
— Что?!
— Хватит, я сказал! Успокойтесь, старшина. Ничего плохого не случилось.
Разъярённая мать повернулась к нему и уперев руки в бока смерила пылающим взглядом:
— Ваше дело мужицкое такое — поматросил, и бросил! Не стыдно девчонке мозги забивать?! А ещё командир! Грудь в орденах! Тьфу, Аника-воин!
— Молчать! Соблюдайте субординацию! Смирно!
Женя вмешалась:
— Не надо…
— Евгения, вы извините, но вам нужно идти отдыхать. А мне с вашей мамой поговорить бы надо. С глазу на глаз. По семейному, так сказать…
— Дуй в казарму, Женька! Делай, что подполковник сказал! Я с тобой потом разберусь…
— Идите, Евгения. Завтра увидимся?
— Ой, я не знаю…
Когда силуэт девушки растаял в темноте, Александр повернулся к матери.
— Как вас зовут то, старшина?
— Елена. Елена Егорова.
— Мама Лена, значит? Что же, так и буду вас называть. Пойдём, мама Лена. Поговорим. Есть время?
— Ради такого дела — найдётся…
Они вышли за ограду санатория и немного прошли по дороге в сторону леса. Кстати попалось бревно.
— Присядем?
— Вы, товарищ подполковник, давайте не тяните кота за хвост. О чём поговорить хотели?
— О Евгении. Нравится она мне. Очень.
— Не слишком ли быстро вас, товарищ подполковник, горячие чувства обуяли к моей дочери?
— Не знаю. Может, вы и правы, мама Лена. А может, и нет. Я ей плохого не желаю. И ничего себе такого-этакого не позволю. И не собираюсь позволять. Я — штурмовик. И какая у нас жизнь — вы, наверное, знаете. И калечить Жене жизнь я не хочу. Просто не хочу. И не могу. Мы через три дня уедем. Опять на фронт. Кто из нас уцелеет через неделю — одни Боги знают. Да Судьба. Может, выживу. Может — сожгут «мессеры». А может — зенитки сшибут. Я уже горел не раз. Сами знаете — эти вот висюльки, — он провёл рукой по своему «иконостасу», — так просто не дают…
— Где воевал то, подполковник?
— Столяров я. Александр, мама Лена. Эту войну начинал — в Белоруссии. Пошёл до Москвы, потом — Крым. Сталинград. Был в штрафниках. Восстановили. Сейчас полком командую. Да ты сама, наверное, знаешь. Дом отдыха то — нашего корпуса…
— Да, хлебнул ты, Саша… Постой, как понять — эту войну?
— У меня ещё Финская за плечами… Вместе с братом воевали…
— У тебя брат был? Погиб?
— Почему погиб? Я его в сорок первом встретил. Вместе Новый Год отпраздновали! Да и сейчас сведения имею, что жив-здоров. Танкист он у меня!
— Повезло тебе, подполковник… Ты меня тоже пойми: отец у неё без вести пропал, одна она у меня, кровиночка… А вокруг вьются всякие… Каждому хочется жизнь ей сломать. А что потом? Куда она потом денется? А если ребёнок у неё будет?! Кому она нужна будет?
Они помолчали. Затем мама Лена поднялась с бревна:
— Ты, Саша, вроде парень неплохой, но и меня пойми…
— Да понимаю я. Слово даю — пальцем не трону…

Глава 23

Дождь… Он начался ночью. Иссохшая почва жадно впитывала влагу. Протекавший неподалёку от окопа, где ночевали бойцы Псёл даже слегка набух. По его поверхности заструились багровые потёки от крови, вытекавшей из тысяч убитых людей, которые пали за эти три дня… В небе монотонно жужжала «рама». Столяров всмотрелся в долину, расстилавшуюся перед ним воспалёнными от гари и недосыпания глазами. Остальные ещё дремали. Ещё полчаса, и вот вдалеке возникли облака пыли. В небе вспыхнули две ядовито-фиолетовые ракеты, выпущенные с самолёта. «Чёртовы пальцы»!  Неужели? Вначале Александр подумал, что ему мерещиться от усталости, но нет! С Востока накатывался до боли знакомый лязг гусениц и гул танковых дизелей.
— Наши… Наши идут! Ребята, вставайте! Наши идут на помощь!
Он торопливо сменил диск в верном «ДП» на полный, заскорузлыми пальцами стал добивать патроны в новом. Ещё бы! Сейчас начнётся! Главное — не зевать! А огромное облако тем временем разделилось на три части и продолжало накатываться всё ближе и ближе. Уже ощутимо задрожала земля под ногами, можно было рассмотреть отдельные машины, вырвавшиеся вперёд, когда со стороны противника хлестнули первые выстрелы… В небо рванулись чёрные столбы от мгновенно вспыхнувших танков. Взлетела в небо гранёная «гайка» башни «Т-34» в столбе пламени, медленно перевернулась и улеглась на прежнее место кверху погоном. Вывернулся кусками наружу массивный бортовой лист другой, в мгновение ока превратив в ничто экипаж. Раскатил рассыпавшиеся траки третий, окутался соляровым пламенем из пробитого бака четвёртый танк… Но и наши открыли ответный огонь. Бухнули башенные пушки «тридцать четвёрок», рассыпали дробь мелкокалиберные орудия «Т-70», американские «Ли» басовито грохали из своих бортовых короткоствольных семидесятипятимиллиметровок. А навстречу им из перелеска выползал так запомнившийся Столярову клин фашистских машин: невиданные прежде непробиваемые полосатые гробообразые самоходки с длинными стволами орудий, по бокам — «тигры» и другие машины, чем то напоминающие наши «Т-34», а за мощной бронёй тяжёлых машин уже скопились длинноствольные «тройки» и «четвёрки» новейших модификаций… Но немцы не стали двигаться навстречу нашим, а остановились на месте и устроили настоящий расстрел нашей стальной стены.
— Почему они стали, майор?!
— Грунт мокрый! Им не пройти! Засядут! Наши легче! Ближе, ребята! Ближе! Ну!
Внезапно в играющей какофонии боя возник новый звук — с запада, дымя отчаянно форсируемыми моторами спешили до боли знакомые разлапистые силуэты «штук». Вроде стандартные «Ю-87», но вместе с тем и какие-то другие. Те же торчащие шасси под плоскостями, но без своих неуклюжих обтекателей, немного другая, чуть горбатая кабина. Массивные контейнера под изломанными плоскостями, с торчащими стволами, увенчанные раструбами пламегасителей. Вот пикировщики достигли поля боя, и переворотом через кабину устремились к земле, атакуя в крутом пике наши танки… Хлестнули шерстяные трассы автоматических орудий, замелькали огненные полосы трассирующих пуль, огненными мухами отлетая брони, прочертив в воздухе замысловатую беспорядочную траекторию. Но заметно прибавилось чёрных мазутных столбов от застывших пылающих советских танков. Вот пылает «Черчилль», открывается бортовой люк, и в тот же миг туда влипает трассер немецкой «семидесятипятимиллиметровки». Массивный танк мгновенно вспухает грязным пыльным облаком, рассыпая куски брони в воздухе… В уже горящий «КВ» фашисты остервенело сажают один снаряд за другим до тех пор, пока внутренняя детонация боезапаса не выворачивает когда-то грозную машину наизнанку. Когда рассеивается пламя и дым, пред глазами возникает жуткая картина — изуродованный до неузнаваемости корпус с зияющими дырами, оплавленный дизель, торчащий из вырванного кормового листа. Чадит копотью резиновая ошиновка катков, а рядом дымятся непонятные обломки и куски чего-то. Прости Господи, и спасибо, что послал лёгкую смерть… «Т-70» выпрыгивает из одной из многочисленных балок. Лёгкий танк умудрился набрать скорость, он на один, бесконечно долгий миг зависает в воздухе, и ловит брюхом в маслянистых потёках снаряд «элефанта». Тяжёлая болванка весом в девять килограммов пронзает тонкую броню на днище. Взрыв! На землю сыпятся уже обломки… Немцы стреляют и стреляют. Они не прекращают огонь и тогда, когда машина уже горит, добивая её до конца, не давая экипажам возможности спастись из пылающего танка. Чудом уцелевшие отползают назад, вздрагивая и замирая, когда в них вонзается осколок от сплошного ливня снарядов с земли и неба. Кое-кто пытается вытащить раненного или обожженного товарища, но бесполезно. Слишком много смерти сейчас в воздухе…
Александр от бессилия кусал кулак. Его случайные товарищи по оружию застывшими глазами следили за невиданной ранее картиной ужасающей бойни, развернувшейся перед ними… Мелькнули силуэты пехотинцев внизу.
— Надо к нашим пробираться. Одни мы тут не уцелеем!
Молчаливые кивки. Затем короткие сборы. Навьюченные боеприпасами они выскользнули из окопа и перебежками двинулись к пехотинцам, торопливо окапывающимся внизу. И в этот момент над полем боя появились наши самолёты. Зачарованный развернувшимся в высоте боем, когда невиданные ранее тупоносые истребители с красными звёздами на крыльях сцепились с немецкими штурмовиками, ПТРщик споткнулся и охнул. Майор открыл было рот, собираясь выругаться, но в этот момент что-то мелькнуло над головой и тяжёлый удар отшвырнул его в сторону, вмяв в твёрдую землю…
Он открыл глаза и обомлел — его рука свешивалась внутрь огромной воронки, по краям которой ещё прыгали крохотные огоньки. Бегущих впереди него бойцов, с которыми майор отбивался на холме от немцев, видно не было. Лишь непонятные ошмётки чего-то красного мелкими брызгами поблёскивали на вывороченной земле, да догорал щегольский брезентовый сапожок, ранее красовавшийся на ноге противотанкиста. Столяров подошёл к обувке, тупо поднял, пару раз хлопнул ладонью по твёрдой ткани, и тогда ощутил, что сапог то не пустой… Его просто вывернуло наизнанку. Медленно опустился на землю и зачем-то зачерпнул горстью пепел. Уставился на него, пытаясь рассмотреть нечто непонятное самому себе, перевёл взгляд в сторону, чувствуя, как между разжавшихся пальцев скользит невесомая субстанция, и очнулся. Массивные рубчатые траки «тигра» беззвучно проплывали совсем рядом, буквально метрах в двух. Александр поднял тяжёлую голову, чувствуя, как бьёт свинцом кровь в виски. «Бортовой номер 13. Не суеверный фриц, однако…» И в этот момент сверкнул огонёк, а затем из круглых мортирок с левой стороны башни повалил дым. Густой. Чёрный, вонючий… Танк вздрогнул, слегка качнулся и застыл на месте. Откинулся в сторону люк командирской башенки, и оттуда показалась увенчанная гарнитурой рации, отчаянно кашляющая голова в пилотке. Немец спрыгнул на броню, затем скатился на землю и отчаянно стал тереть глаза кулаками. Открылись остальные люки, на свет вывалились ещё трое…
«Один внутри». Чисто машинально отметил майор. Между тем вражеские танкисты стали приходить в себя. Но почему немцы не обращают на него внимания, словно нет тут никого? Александр осмотрелся — вроде вот он я, живой. Думаю, шевелюсь. Только не слышу. Ну, это понятно — контузило. Но в чём дело? Рука сама скользнула в голенище — нож на месте. Рукоятка привычно легла в руку. Повернул голову и вздрогнул — целая груда тел вперемежку. В самых причудливых позах… Друг на друге, в отдельности. Наверное, пока он был без сознания от удара воздушной волны, здесь прокатилась рукопашная, и его, сидящего в оцепенелости, немцы приняли за мертвеца. Вон, рядом стоит убитый, упасть ему не даёт винтовка, воткнутая штыком в живот и не выпущенная закостеневшими руками красноармейца… Готов? Готов! Начали! Ноги послушно распрямились, и массивное квадратное тело мелькнуло над землёй, врезавшись всей массой в склонившегося в надсадном кашле танкиста. Тот не удержался и растянулся прямо на земле, а Александр со всего размаху всадил широкое лезвие шкерочного ножа в горло второму. Руки действовали рефлекторно: короткий поворот, движение назад, и пока один из уцелевших тянется к поясу, чтобы выхватить оружие, нож уже свободен и описывает в воздухе дугу, роняя горячие капли крови, чтобы возвратным движением рассечь шею второго… А третий уже тоже с ножом. Горит на солнце лезвие эсэсовского кинжала, но что это? Вдруг фашист валится молча вперёд, и его пилотка быстро окрашивается кровью. Невесть откуда взявшийся «чумазый» с огромным гаечным ключом в руке, которым он только что раздробил затылок фрицу. Нога со всей силы бьёт по спине ещё лежащего на катке немца, тот вздрагивает и замирает — ярость удара такова, что фашисту буквально ломают грудную клетку. «Внутри ещё один! Надо быстрее, пока тот не задраил люки!» Столяров кричит во всё горло, чтобы перекрыть непрерывный грохот боя, кипящего вокруг и не слышит сам себя. Но наш танкист согласно кивает, и стрелой взлетает на броню, рыбкой нырнув внутрь. Александр лезет следом, тоже прыгает в пахнущее ЧУЖИМ нутро «тигра» и, осмотревшись, замечает у водительского сиденья возящиеся в тесноте фигуры. Вот различает голову в советском ребристом танковом шлеме и со всего размаху всаживает «камбалку» под лопатку врагу… Готов! Наш толчком сваливает убитого с себя, выбирается наружу из под тела и яростно трёт себе шею. Подмял его ганс. Майор вовремя подоспел. Что-то бормочет «чумазый».
— Извини, я ничего не слышу. Контузило.
Тот молча берёт Столярова за шею и куда-то резко нажимает. Щелчок отдаётся в ушах, и внезапно прорывается жуткий грохот.
— Болеть будет потом зверски. Но пока поможет. Слышишь меня, друг?
— Теперь слышу, хотя и с трудом. Майор Столяров.
— Старшина Иванов. Из тридцать второй бронебригады. Что делать будем, товарищ майор?
Александр осмотрелся вокруг — светлые внутренности танка как ни странно внушали доверие и спокойствие.
— Хорошая машинка, старшина?
— Да уж, сколько они наших пожгли…
— Вот и мы их пожгём. Ты кто?
— Механик-водитель, товарищ майор.
— А я — командир, как понимаешь. Но разберусь. А ты?
— Я, вообще-то, кадровый. Ещё на «БТ» начинал…
— А я — на «двадцать восьмых». Справимся?
Старшина заметно повеселел.
— Так точно! Только вот. Экипаж у нас маловат…
— Ничего, сейчас ещё кто-нибудь приблудится… Помянешь моё слово!

Глава 24

— Докладывай, замполит, как у нас дела обстоят в полку, пока мы отсутствовали?
Тот как-то странно передёрнул плечами, затем выдохнул:
— Хреново обстоят, командир. Гости у нас.
Александр насторожился:
— И кто?
— Контрразведка. Полковник Незнакомый, и с ним ещё двое. Вчера вечером прикатили, всю ночь личный состав к себе таскали, так что — сам понимаешь, командир…
— И тебя допрашивали?
— Да нет… Почему то… Только рядовых, да сержантов…
Александр покрутил головой из стороны в сторону, словно воротник гимнастёрки был ему тесноват.
— Ещё что?
— Пополнение прибыло. Двенадцать человек. Молодёжь.
— Все?
— Все. Прямиком из учебки. Качинское лётное.
— Понятно. Где сейчас?
— В столовой, естественно. Отъедаются. После тыловой то нормы…
— Не обдрищутся потом?
— Да не должны. Врач с ними.
— Ясно…
В дверь постучали, и на пороге появился неизвестный красноармеец в синей фуражке войск НКВД.
— Товарищ подполковник Столяров?
— Да.
— Рядовой Чугунов. Вас, извините, полковник Незнакомый просит прийти…
Лётчик поднялся, обменявшись короткими острыми взглядами с замполитом. Впрочем, на душе отлегло — раз просят, значит, не арестовывают…
Старый знакомый сидел за столом в предоставленном ему на время блиндаже. Было сильно накурено до такой степени, что табачный дым висел в воздухе словно слоями.
— А, Саша… Садись. Дело есть.
Тот присел на самодельный табурет, ожидая неприятного разговора о Бригитте. Но вместо этого Незнакомый достал из портсигара очередную папиросу, закурил, затем выдохнул дым в сторону и глухо произнёс:
— Слышал? Погибла наша девочка…
— Как?!
— Под бомбёжку попала. Прямое попадание в блиндаж. Два дня назад. Немцы накрыли штаб вашего корпуса. Полсотни «хейнкелей» под прикрытием «сто девяностых». Мало кто уцелел. Отбомбились слишком уж точно. Думаем, что кто-то навёл… Сейчас вот ищем.
— А я причём?
— Не причём. Была бы причина — я бы тебя первым расстрелял. Уж слишком ты много знаешь… Я здесь по другому поводу. Не очень то и весёлому, как ты понимаешь теперь… Любила она тебя. По настоящему любила. Я её письмо привёз для тебя. Нашли в вещах…
Он расстегнул полевую сумку, вынул из неё слегка обугленный по краям тетрадный лист и протянул Столярову. Тот взял бумагу невольно задрожавшей рукой и, не читая положил в карман. Незнакомый удивлённо поднял бровь:
— Не хочешь читать? Впрочем, чего это я… правильно. Потом, будешь один- прочитаешь… Иди, Саша. Когда теперь увидимся — один Бог знает. И увидимся ли…
Офицеры одновременно поднялись, протянули друг другу руки, сомкнув ладони в крепком рукопожатии, затем Столяров козырнул и вышел из блиндажа. Уже темнело, на небе загорелись первые звёзды. Командир полка пошёл в столовую…
— Что вам, товарыщу командир?
Обратилась к нему круглолицая подавальщица украинка.
— Сто грамм и чего-нибудь лёгкого. Закусить…
Залпом выпил за упокой души девушки, затем поднялся и вышел прочь, провожаемый недоуменными взглядами молодых лётчиков, прибывших на службу в полк…
… Мощный двигатель работал ровно. Винт бешено резал воздух, неся машину вперёд. Следом за самолётом командира шли ещё четыре «ИЛ-2», в которых сидели ветераны полка — самые опытные лётчики. Над линией боевого соприкосновения в воздух взмыли две зелёных ракеты. Условленный сигнал. Не волнуйтесь, ребята! Мы дальше. У нас своя цель… Затрещало в наушниках:
— Лиса, лиса! Это «Снаряд-один», по цели 235 огонь запрещаю. Курс 140. Вас примут.
Это станция наземного наведения. Александр качнул плоскостями, в знак того, что понял, и послушно изменил курс, одновременно вжимая тангенту передатчика:
— Орлы, цель изменена. Оснований для беспокойства нет…
Ещё семь минут полёта. Странно. До чего спокойно… О, чёрт! Справа неожиданно возникли три крохотные точки, на глазах вырастая в тупоносые истребители. Немцы? Ф-фу! Наши! «Лавочкины»! Смахнул с лица внезапно выступивший пот, покрутил головой из стороны в сторону — чисто… Истребители легли на параллельный курс. В наушниках протрещало:
— Здорово, «горбатые»!
— Привет, соколы!
— Идите за нами. Выведем на цель…
Штурмовики послушно легли на курс лидера. Ещё три минуты полёта.
— «Горбатые»! Мост. Работайте.
«Лавочкины» ушли на высоту, а Александр быстро осмотрелся — чисто. Он начал набирать высоту. Вдалеке показалась тоненькая струйка дыма, медленно ползущая по густому лесу. Ого! Состав! Это хорошо!..
…Курт фон Вайнсбергер поднял очередную кружку с отличным украинским самогоном:
— За фюрера! За победу! Хох!
Проглотить содержимое жестяной посудины он не успел — откуда то от купе проводника донёсся истошный вопль:
— Воздух!!! «Чёрная смерть!»
По ушам резанули короткие частые гудки паровоза. Все, кто был в купе вскочили с мест и бросились к выходу, создав на мгновение сутолоку в проёме. Со звоном разлетелось вагонное стекло, секанув крошкой по телам и лицам. Кто-то вскрикнул, скорее, от неожиданности, чем от боли. Гауптштурмфюрер наконец вывалился в коридор и бросился к тамбуру — скорее, прочь из вагона! Скорей! Ужасающий скрежет ударил по барабанным перепонкам, пол вздыбился, и вдруг стал собираться гармошкой прямо на глазах. Курт лихорадочно огляделся — в окно! Он нырнул в полуоткрытый проём, благодаря того неизвестного, которому стало слишком жарко… Больно ударился о землю, кубарем покатился по насыпи вниз и, наконец, остановился, оказавшись на спине… Перед глазами было небо. Ослепительное русское небо с белоснежными облаками… И из бескрайней голубизны на него пикировала смерть в образе грязно-зелёного штурмовика «Ил-2» с алым коком. Фон Вайнсбергер понял, что русский пилот не промахнётся. Слишком уверенно тот довернул машину, чёрным зрачком уставилась неожиданно огромная пушка в носу прозрачного диска винта, и вот вспыхнуло пламя выстрела… Снаряд тридцати семи миллиметровки разнёс эсэсовца на куски…
Александр рывком выхватил машину вверх, едва не задев вздыбленные вагоны. Отчаянно парил и дымил разнесённым в клочья котлом паровоз. Мелкие фигурки пассажиров метались словно ошпаренные кипятком тараканы. По ним стреляли ведомые. Пулемётные очереди вспарывали землю, летел клочьями дёрн, брызгала и секла осколками не хуже пуль щебёнка насыпи. Лискович дал короткую очередь, и в тот момент, когда трасса уткнулась в вагон, плоскости его самолёта озарили вспышки стартующих «РСов». Вспух на земле огненный шар мощного разрыва — опытный штурмовик не промахнулся своим излюбленным оружием…
— Всё. Уходим.
— А мост, командир?!
— Моя забота, ребята…
Он ушёл в глубокий вираж, благо мост был совсем рядом. Можно сказать, что расстрел эшелона произошёл на глазах у часовых… «Ил» ревя мотором пронёсся вдоль русла и взмыл вверх над самыми рельсами, и спустя мгновение массивная стокилограммовая фугаска врезалась точно в середину пролёта. Грянул мощный взрыв, мост покачнулся, на мгновение застыл в воздухе, а затем сложился, словно карточный домик…
…Линию фронта было заметно издали, по клубам чёрного нефтяного дыма, о вспышкам снарядов остервенело бьющих зенитных орудий, по вьющимся в воздухе сотням самолётов. Восьмёрка штурмовиков неслась почти над самой землёй. Александр сориентировался и бросил в микрофон:
— Уходим вверх.
Машина послушно задрала нос и полезла ввысь, ближе к белым облакам. Минута. Две. Пять… Стрелки приборов словно застыли на своих местах, только высотомер послушно отсчитывал сотни метров высоты.
— Курс.
Он слегка довернул машину и перевёл её в пологое пике…Внизу был ад. Землю заволокло сплошной пеленой дыма и пыли. Иногда из неё показывались стальные башни танков, плюющиеся огнём. Внезапно в небо ударил грязно-огненный фонтан, мгновенно рассыпавшийся искрами. Столяров успел заметить, как попавшая под взрыв огнефугаса вражеская пехота в панике бросилась в разные стороны. Но не она была его целью. Нет. Забота штурмовиков — танки врага. А вот и они! Широченные рубчатые гусеницы подминали русскую землю, старались раздавить её своей неимоверной тяжестью. Покорить! Властвовать над ней! Что же, как говорил Александр Невский — Кто с мечом к нам войдёт, от меча и погибнет!..
«Чёрная Смерть» появилась словно из ниоткуда. Вот только что стальные монстры вермахта раздавили остатки остервенело огрызавшейся огнём русской пехоты, и вдруг из сплошной стены огня и дыма вынырнули острые носы штурмовиков. Мгновение, неуловимое глазом, и плоскости самолётов вспыхивают огнём… С направляющих срываются бронебойные реактивные снаряды. Пулемёты захлёбываются, высекая искры из брони, снося антенны, разбивая приборы наблюдения. Тяжёлые пули пробивают стволы пулемётов, прошивают, словно консервную банку, скошенные борта броневиков, устраивая мясорубку в стальных кузовах… И, под занавес — ПТАБы. Противотанковые кумулятивные бомбы широким веером. Жуткая вещь! Направленная струя огня прожигает практически любую броню. А бомбы летят сверху и бьют в тонкий слой металла сверху танков… Но немцы не зря прошли пол мира и покорили Европу. Они умеют воевать. Звучат в эфире и в воздухе торопливые команды. Задираются к небу стволы автоматов, винтовок, пулемётов. И вот уже враг остервенело огрызается огнём. Скрежещут скорострельные двадцати- и тридцатисемимиллиметровые автоматические пушки, захлёбываются лентами «МГ» всех видов, бухают винтовки и сухо трещат автоматы. А что? Высота у русских метров двадцать пять. Кажется, что из рогатки достать можно… И отлетают клочья миткаля и фанеры от широких плоскостей, летят ошмётки шасси. Вываливаются элероны, открываются лючки… Но поздно. Русские уже уходят. Опять в дым. Короткие мгновения передышки. Командиры торопливо выясняют потери от налёта. Атакующая колонна перестраивается, суетятся санитары. Вновь звучат лающие команды. Опять начинает движение стальная машина Вермахта. Ан, не тут то было — пока они там отбивались от русских штурмовиков, подкатили шустрые ребята на полуторке, да мин накидали. В наглую. Нахально. Под самым носом. И гремят взрывы, и расстилаются по опаленной земле стальные ленты траков. Вроде невелик урон. Ну что там починить гусеницу? Полчаса? Час? Ерунда, казалось бы. Главное, что сам танк цел. И экипаж, естественно. Но минуты уходят. Уходят безвозвратно. А русские, словно саранча неистребимая. Прихлопнешь её в одном месте — из другого десяток вылезет. Убьёшь этих десять — словно из-под земли сотня появляется. И буксует, буксует Вермахт. Начинают давать сбои планы, так хорошо просчитанные генералами. И не помогают им ошибки советских генералов, от великого ума допущенные. Пехота-матушка их грехи собственными телами исправит. Собственной жизнью…

Глава 25

Майор осмотрелся ещё раз — кремовая внутренность немецкой машины, ещё тянущая дымом, внушала нечеловеческое спокойствие. Он потянулся к белому металлическому ящику с красным крестом и откинул пружинный зажим: ого! То, что ему сейчас и требуется. Небольшой металлический пенальчик с откручивающейся крышкой и надписью «Первитин» острыми готическими буквами. Сильное возбуждающее средство. Правда, на здоровье скажется, но это потом. А сейчас ему нужно как можно скорее прийти в себя. Горьковатая таблетка начала действовать почти сразу. Исчез шум в ушах, перестало ныть избитое до невозможности тело.
— Старшина, разбирайся с управлением.
— Угу-м. Вообще-то, ничего сложного. Похоже на наши «семёрки». Три педали, две ручки и «баранка». Тут передачи переключаются. А это что интересно?
Александр проследил за взглядом старшины, уставленным в левую сторону.
— Похоже на гирокомпас… Ладно, не отвлекайся…
Он пролез под скобой ограждения казенника огромной пушки, делящего здоровенную башню почти пополам и поёрзал на обшитой чёрной кожей сиденье, устраиваясь поудобнее. Прильнул к смотровому прибору. Поле битвы почти полностью было закрыто сплошной завесой чёрного дыма от сотен горящих танков. Но иногда ветерок давал возможность разглядеть что-либо в разрывах дыма. Вот и сейчас Столяров умудрился рассмотреть, как десяток атакующих железнодорожную насыпь «тридцать четвёрок» встретили тяжёлые немецкие зенитки, разом открывшие огонь. Полетела прочь башня одной машины, вздрогнул и окутался солярным чадным огнём второй танк… Неужели немцы прорвались, а это наши решили обойти с тыла?! Но нет… Что-то не то… Он присмотрелся повнимательнее. Твою ж мать!!! Цейсовская оптика выхватила огромный, гораздо больше обычных немецкий крест на башне. Теперь отличия стали заметнее: нестандартная командирская башенка на башне, другие гусеницы, знакомый разлапистый венчик антенны рации, так непохожий на наш прут. Немцы на наших машинах! А кто же стреляет?! Набежавшая слеза замутила глаз, вжатый в резиновый набалдашник бинокулярного прицела, но разум дорисовал картинку — одетый в закопченную гимнастёрку красноармеец со снарядом в руках… Наши бьют! Из трофейных орудий! Ура! Жги гадов! Смерть сволочам!..
«Тигр» вздрогнул. Мягко зарокотал двигатель. Александр оторвался от просветлённых линз и удивлённо глянул вниз и наткнулся на большой палец Иванова, поднятый к верху. Надсаживая горло, тот проорал:
— Готов, старшина?
— Готов, товарищ майор!
— Поехали!..
Полуавтоматика послушно отвела назад массивный затвор. Извлечённый из боеукладки «Pzgr40» скользнул внутрь ствола. Микроскопическими движениями Александр подгонял треугольник шкалы под срез башни вырвавшейся вперёд длинноствольной «четвёрки», которая вот-вот должна была ворваться на позиции артиллеристов. Ещё немного… Ещё… Палец вдавил кнопку электроспуска. Грохнуло! Пушка качнулась назад, сжимая компенсаторы. Открылся затвор, выбрасывая зазвеневшую гильзу, но дыма от выстрела было на удивление мало. Коротко прошипел сжатый воздух, продувая ствол. Всё это как-то прошло мимо майора, с напряжением следившего за донным трассером бронебойного снаряда, летящего в цель. ЕСТЬ! Он заорал от возбуждения, когда огонёк исчез в кормовом листе «Т-IV», в следующий миг танк взорвался, превратившись в один большой пыльно-огненный клуб.
— Горит, старшина! Горит, сука!!!
Новый снаряд лёг в привычное ложе. Столяров играл педалями поворота башни словно органист. И следующая цель вползла в прицел. Выстрел! Трассер влип в плоский кормовой лист самоходки. «Фердинанд» замер на месте, затем как-то лениво зачадил. Вначале нехотя, а потом всё сильнее и сильнее…
— Давай, старшина, вперёд, к нашим…
— Ото ж!
«Тигр» двинулся вперёд, плавно набирая скорость. Александр вдавил педаль спаренного пулемёта в пол, ведя огонь по выдвинувшимся вперёд сапёрам врага. Иванов подтвердил первое впечатление о себе. Он действительно оказался водителем виртуозом. Пятидесятишеститонная махина шла плавно, словно легковушка, чуть подрагивая на неровностях, окутавшись облаком пыли. Старшина что-то орал, и прислушавшись, майор расслышал: «…тогда нас в бой пошлёт товарищ Сталин, и Ворошилов в бой нас поведёт!» Майор подхватил:

А если к нам полезет враг матерый,
Он будет бит повсюду и везде!
Тогда нажмут водители стартеры
И по лесам, по сопкам, по воде….

Трофейный «тигр» подчинился воле советских танкистов. Он мчался по выжженной земле, давя гусеницами немецких гренадёров, не понимавших, почему ИХ танк воюет против своих создателей? Хлестал башенный пулемёт огненными струями трассеров. Попавший на пути напоминающий гроб на гусеницах бронетранспортёр тяжёлая махина протаранила, словно не заметив препятствия на своём пути, превратив своими широкими траками сталь корпуса и плоть врагов в единое целое… Столяров бил из пушки по всему, что попадало ему в поле зрения. А танк ШЁЛ! Шёл вперёд, неся экипаж к своим…
Чёрный дым стелился над выжженным дотла полем, низкой широкой полосой, когда из него выпрыгнул идущий на полной скорости немецкий «тигр». Ловко увернувшись от выпущенного по нему снаряда, танк добавил скорость, и чуть качнувшись, буквально вскарабкался на неуклюжую тушу французского «В-1bis-Flamingo», изрыгающего столбы пламени из своего огнемёта. В грохоте боя никто не расслышал жалобного визга рвущегося металла, но, качнувшись, «T-VI» раздавил моторное отделение уродливого детища лягушатников, и, соскочив со смятого корпуса, ловко влепил в борт полосатой «пантере» увесистый снаряд. От внутреннего взрыва та разлетелась на куски, а «тигр» помчался дальше.
— Чёрт знает что творится!
Выругался командир батареи майор Бойко и, решившись, отдал команду:
— По этому немцу не стрелять до тех пор, пока он сам по нам не начнёт! Что-то тут не то…
Между тем «тигр» вырвался на предполье и стал разворачивать башню назад, к врагу, не снижая скорости. Артиллеристы видели, как раз за разом дёргалось его орудие, посылая снаряд за снарядом по своим. Но своим ли? Наконец танк приблизился уже метров на двадцать к линии обороны полка, когда откинулся люк, и высунувшаяся из него рука замахала чем-то белым.
— Никак, сдаются фрицы?!
Новость мгновенно облетела сражающихся. А танк с натугой преодолел ров, и качнувшись на бруствере, спрятался в глубокой воронке от тяжёлой фугаски. Двигатель смолк. Открылись люки, и оттуда, пошатываясь, вылезли двое грязных, измотанных людей, покрытых щетиной. Спустившись на землю под дулами автоматов, они обнялись, потом тот, что пониже, с пронзительно зелёными глазами выдохнул:
— Добрались, старшина…

Глава 26

— Давай, родимые! Давай! Там наши гибнут!
Обслуга носилась, словно наскипидаренная. Остро воняло лаком и эмалитом от свеженаложенных на пробоины заплат. Лётчики торопливо жевали, запивая пищу компотом и чаем. Суетливо бегал врач, раздавая пилотам коричневатые таблетки лекарств. Те морщились, но послушно глотали. С лязгом заправлялись тяжёлые патронные и снарядные ленты в ящики, подвешивались под плоскости сигары «катюш», тяжёлые фугаски, и выливные приборы для фосфора.
— Давай, ребятушки, давай!..
Взрыкивают могучие моторы, выстреливая из патрубков клубы белого дыма. Схватывают, вырывается пламя и лижет бронекокон синеватыми язычками. Пригибается трава воздушной струёй от бешено молотящего винта. Уходят в воздух штурмовики. На Запад. Туда, где уже две с лишним недели громыхает и трясётся земля. Где в небеса до самых облаков вздымается стена дыма. Где льётся кровушка человеческая не ручьём — рекой… И взмывают ввысь самолёты: штурмовики и истребители, бомбардировщики простые и пикирующие. Резня идёт. Самая настоящая. На земле и в небе. Подстёгнутые фенамином пилоты выкладываются на все двести процентов. Не щадя себя и технику. Три вылета в день — мало. На четвёртый идут. И сыпятся с небес бомбы и ракеты на вражеские головы, бьют почти без остановки пулемёты. А над ними, в отчаянной голубизне небес дерутся наши «ястребки» с лучшими асами «люфтваффе», присланными сюда жирным Герингом. Купола парашютов тех, кому не повезло, расцветают дивными цветками. Но что не повезло, так точно не повезло до самого конца: вздрагивает сбитый пилот, прошитый осколками зенитного снаряда, разрывает его на куски очередь из крупнокалиберного пулемёта с земли. И не всегда вражеская. Разве в сумятице боя разберёшься, где чей? Общая у всех ненависть к летунам, которые носясь в вышине убивают тех, кто воюет на земле. И скрещиваются огненные полосы трассеров на чёрных фигурках, бессильно обвисающих на стропах парашютов. А иногда — ещё страшнее: вспыхивает искусственный шёлк купола, и камнем несётся к земле машущее в тщетной попытке зацепиться за облака тело. Тупой удар неслышен в безумном грохоте боя, но результат один — смерть. Лютая и жестокая… И только крепче сжимаются зубы, напрягаются измученные непосильной нагрузкой мышцы, а перед глазами плывёт опаленная земля, усеянная трупами, обломками техники, нефтяными факелами горящих танков…
— Не спишь, командир?
Лискович подошёл к сидящему на бревне Столярову. Тот бездумно уставился в темноту ночи, к нижней губе прилипла давно потухшая папироса.
— Не сплю, тёзка. Не могу. Слушай, прикури, а? Руки так ходуном ходят, что почти весь коробок переломал, а толку — чуть…
Тот молча полез в карман и извлёк немецкую сапёрную зажигалку, чиркнул почти бесшумно кремень, занялся фитиль. Столяров пыхнул дымом, вкусно затягиваясь, затем потянулся.
— Вроде отпустило. Чуток. Что хотел то, Шуруп?
— Да гость к нам пожаловал. Тебя ищет.
— Твою мать! Да будут они добычей троллей!!! И сейчас от них покоя нет…
Он поднялся с бревна и размашистым шагом двинулся к штабному блиндажу. Там всё было тихо. Скрипели, словно и нет войны, сверчки, часовой под «катюшей» застыл неподвижным изваянием.
— Стой! Кто идёт?
— Путивль.
— Петрозаводск. Проходите, товарищ командир.
— Где тут гости?
— А, понял, товарищ командир. Так, в столовой.
— В столовой?
— Ага. Их капитан Лискович туда отвёл.
— Млин… начищу Сашке шею за самоуправство.
Подполковник направился к длинной крыше пункта питания, торчащей из земли…
В пустом помещении пункта питания было тихо. Только горело несколько дежурных «катюш», и Александр не сразу заметил пристроившуюся за столом небольшую фигурку.
— Женя? Откуда?!
— Ой, товарищ подполковник… Вы живы! А нам тут такого наплели…
…Они долго бродили по пустынному в этот поздний час аэродрому, разговаривали о всяких пустяках, ненужных, но таких милых… Время летело незаметно, когда Сашка спохватился:
— А что мама скажет?
— Ничего. Она меня отпустила сама.
На душе у Столярова стало теплее — значит, верит мама Лена его слову. Верит… Но всё равно — пора. И девушке рано подниматься, да и ему надо хотя бы пару часиков перед вылетом вздремнуть… Они подошли к штабу полка, и Александр вызвал дежурную машину.
— Доставить ефрейтора Егорову в расположение, ясно?
— Так точно, товарищ командир!
Сержант залихватски подмигнул противоположным от девушки глазом. Не удержавшись, Столяров улыбнулся и незаметно показал водителю кулак за спиной, потом наклонился к Жене:
— Ну, пора тебе ехать. Ты не волнуйся. Со мной всё нормально будет. Такие как я — в огне не горят, и в воде не тонут. А в воздухе — за облака хватаются. Так что, лучше себя береги.
— Да со мной то что в тылу случиться может, Саша? Это ты всё время в бою… Лучше сам себя береги…
Она взошла на подножку «Доджа» и неумело ткнулась в щеку лётчика тёплыми мягкими губами.
— Береги себя…
Мотор фыркнул, и машина сорвалась с места… Александр, стараясь ступать неслышно, чтобы не разбудить делящего с ним ночлег Лисковича прокрался к своим нарам, осторожно снял сапоги. Размотал портянки и повесил их на самодельную табуретку для просушки, затем стащил китель и вытянулся поверх байкового одеяла. Бездумно уставился в потолок блиндажа. Сон пропал абсолютно. Он вспоминал её карие глаза, пышную гриву каштановых волос, на которых непонятным образом держалась пилотка, ласковый голос…
— Не спишь, командир?
Донёсся голос тёзки с соседних полатей.
— Кто такая хоть?
Столяров выдохнул воздух из груди и произнёс:
— Жена.
Одеяло отлетело в сторону, и Шуруп рывком оказался сидящим на постели, его глаза округлились:
— Да ты что?! Когда успел?!! И молчал… Вот зараза!
— Успокойся, Шурик. Не расписались мы ещё. Вот немцев разобьём, и тогда обязательно на ней женюсь. А сейчас — пока не хочу ей жизнь портить. Мало ли чего…
— Тьфу на тебя, командир! С такими мыслями и жить не стоит вообще. А случись, действительно, что с тобой, и следа после тебя на свете не останется. Неправильно это.
— Неправильно, говоришь? А погибну, куда она денется? Дома у них не осталось, фашисты сожгли. Отец — пропал без вести, одна мать только. Забеременеет — куда ей деваться? Ехать к моим? Здрасте, я жена вашего сына? Никого не зная. И ничего. Да ещё на край света? Ей даже неизвестно, как до них добраться, и куда…
Лискович помолчал, затем улёгся опять. Наступила тишина, и на этот раз Александр уже начал дремать, когда тот тихо произнёс:
— Знаешь, командир, всё-таки ты не прав, помяни моё слово…
Он так и пролежал до самого подъёма без сна, уставившись в потолок из неошкуренных брёвен и думая на словами своего тёзки. А утром вновь взревели моторы, снова дым жесточайших боёв, горечь фенамина на губах и лихорадочная торопливость с вылетом, чтобы помочь тем, кто внизу, на земле отбивается от полчищ врага, решившего поставить на карту всё…
— Товарищ подполковник! Горим!
— Знаю, Коля, знаю… спокойно, только спокойно. До линии фронта дотянем, будь спок…
Он говорил это медленно, чтобы психовавший в задней кабине стрелок не вздумал прыгать. Внизу были пока немцы… Самолёт снижался. Искалеченный осколками крупнокалиберного снаряда двигатель был на последнем издыхании. Высокий металлический вой и скрежет его работы только подтверждал то, что знали оба находящихся в нём. То есть, то, что машине больше не летать. Другое дело, что люди — вот они старались уцелеть изо всех сил. Стрелка термометра угрожающе клонилась вправо, вот она уже в красной зоне, упёрлась в ограничитель, застыла… Глухой удар, и винт замер в одном положении, через мгновение из под капота вырвался чёрный дым, а внизу сплошной дым… Куда садиться?! Видимость нулевая!
— Коля! Держись!!!
Столяров едва успел упереться ногами в панель приборов. Земля вынырнула неожиданно, удар! Визг рвущегося металла, звон стекла, острая вонь гари: машину тащило по земле. Внезапно сильный треск, и корпус словно получил дополнительное ускорение: Бороду оторвало! — Сообразил Александр. Самолёт, вернее, его останки, развернуло и потащило боком. Наконец последний рывок, треск отрывающегося от бронекокона хвоста, и искалеченный до неузнаваемости «ИЛ-2» замирает… Он рывком вылетел из кабины и распластался на земле под остатками плоскости:
— Коля! Давай вылезай! Ты чего?
Стрелок не показывался. Зато вдруг вспыхнула стрельба. Причём с обоих сторон. С визгом провыла над головой пилота ушедшая в рикошет от борта самолёта пуля. Александр, пытаясь перекричать грохот боя, надсаживал горло:
— Коля, вылезай! Вылезай!
Внезапно что-то тяжёлое, но мягкое ударило его по голове и всему телу, затем отшвырнуло далеко назад и погрузило во тьму…
Он очнулся быстро, самолёт ещё не успел сгореть. До конца. Только занялся высоким чёрным пламенем. Александр впился пальцами в обгорелую землю от бессильной злобы, но что он мог сделать? Немного отполз назад, в воронку и быстро осмотрелся — со всех сторон его окружали горящие танки. Самые разные. Наши «тридцать четвёрки» и ленд-лизовские «генералы» и «Стюарты», чадили синим пламенем немецкие «штурмгешютцы» и «тройки», многие были изуродованы до степени полной неузнаваемости. Запомнилось что-то вообще непонятное, на больших чадящих катках и расстеленных гусеницах, с вывернутой наружу бронёй мотоотсека… И трупы, трупы, трупы… Впервые Столяров увидел образное «усеянное мертвецами поле» буквально… в самых разнообразных позах, в разноцветной форме, целые. И исковерканные ещё при жизни, либо уже после смерти… Торопливо охлопал себя по карманам — карта в сапоге. На боку — «ТТ», нож — в голенище. Чёрт! Куда ползти то? Где кто? Близким разрывом вновь ударило по ушам, столб едкой пыли заставил чихнуть. Осторожно, буквально на мгновение выглянул из воронки и тут же подался назад — огромный, никогда невиданный ранее, каких-то гранёных очертаний танк вывернулся из стелющейся над землёй пелены мазутного дыма и неторопливо прошествовал, именно так, мимо пилота. Вдруг сноп фиолетовых искр веером ударил из лобовой брани, болванка срикошетировав, с верещанием ушла в чёрное дымное небо, сквозь которое с трудом проглядывало солнце. Громадина медленно, опять же как-то лениво шевельнуло длинным стволом. Затем ударил выстрел, ствол откатился назад и тут же вернулся на место, вылетела отстреленная гильза через лючок и скатилась прямо в воронку Столярова…

Глава 27

— Понятно…
Протянул старший лейтенант НКВД с характерным волжским акцентом. Затем отбросил в сторону окурок папиросы и продолжил, не обращая внимания на сотрясающийся от непрерывного обстрела потолок блиндажа и сыплющийся сквозь щели песок.
— Ваш рассказ полностью подтвердился. Сослуживцы отзываются о вас, товарищ майор, самым лучшим образом. И вас, старшина, аттестуют не хуже. Прямо герои какие-то сказочные. А всё же непонятно мне, гражданин Столяров, как это вы троих немцев ножом смогли прикончить, а они вас и не попятнали в ответ?
— Я, гражданин начальник, этой камбалкой с пяти лет окуня шкерил. Надо будет, с двадцати метров в коробок спичечный попаду. Если решите подбросить.
Особист усмехнулся.
— Да верю я вам, ТОВАРИЩ майор. Просто и вы меня поймите — служба у меня такая. Намедни взяли одного, вроде как из плена бежал, убил немца. Переоделся в его форму и к своим. И уже поверили, решили оружие дать, да в строй поставить… Но тут случайно пленных танкистов немецких вели, ну, один из них не зная и рявкнул на этого якобы героя, мол, как ты тут оказался? Ты же должен был с зондеркомандой евреев расстреливать. Хорошо, что уже переводчик из штаба полка на месте был… Он эту фразочку и услышал… Понятно?
— Понятно… А скажите мне, старший лейтенант, что это за нация такая? Говорят между собой, словно шипят. Только и слышно — пше, ше, же…
— Да поляки, кто же ещё?!
— Понятно… Буду знать…
Старлей посерьёзнел.
— А в чём дело?
— Да тут такая история приключилась…
И Александр вдруг выложил, что видел в тылу. Как эти поляки выжигали наших солдат в противотанковом рву, и эсэсовец их уничтожил, а потом застрелился сам… Особист помолчал, а потом неожиданно произнёс слова Александра:
— Видать, в нём что-то ещё от человека осталось… Между нами, майор — я в тылу у немцев тоже раз видел, как полицай старика бил, а мимо ехала легковушка. Оттуда гауптман выскочил, и этого полицая по морде! Потом старика посадил в машину, и уехал. И среди них, бывает, люди встречаются… Ладно, заболтался я с тобой. Идите оба, и воюйте.
— А наш танк?!
В унисон протянули оба танкиста. Старший лейтенант усмехнулся:
— Да забирайте ваш трофей, чего уж там. Я, кстати, с Бойко договорился. Он вам снарядов даст. А уж остальное — не обессудьте. Где я вам патроны швабские достану?
…Майор прищурившись осмотрел могучую машину ещё раз.
— Ну что, старшина Иванов, остаёшься в экипаже?
Тот радостно кивнул в ответ.
— Ну и ладушки. Теперь нам надо найти заряжающего, наводчика и радиста. Впрочем, с этим проблем быть не должно. Мне «особняк» бумагу дал. Сейчас в тыл едем, там на сборном пункте и подберём экипаж. Лады?
— Лады, товарищ майор!
— Тогда заводи, и погнали. Кстати, что у нас с горючкой?
— Прибор показывает вроде половину бака…
— Так пол, или вроде?
— Да не разберу я эту чертовщину, товарищ майор! Смотрю, вот вроде похоже на наш. Показывает середину…
К радости майора выяснилось, что старшина перепутал термометр, показывающий температуру двигателя, и указатель топлива. Баки «тигра» были почти полны. Переведя дух, Александр, наконец, скомандовал:
— Вперёд!
Выбросив облако сизого дыма из выхлопных труб, танк сорвался с места, и, петляя, понёсся в тыл. Столяров сидел на краю командирского люка, держа в руке наспех изготовленный красный флаг, чтобы в случае встречи с нашими его сгоряча не подбили…
Навстречу двигалось огромное облако пыли, в котором изредка сверкали металлические вспышки.
— Старшина, видишь?
— Вижу, товарищ майор!
— Ход сбавь, а то ещё… А давай лучше встанем…
Танк послушно замедлил ход и вдруг скользнул в сторону, укрывшись в балке.
— Ты что, Иванов?!
— Ну его к чёрту, товарищ майор! Лучше уж тут подождём. А то ведь сдуру то влепят!
Поразмыслив, Александр согласился. Между тем колонна приближалась довольно медленно, и, спрыгнув с брони Столяров успел срубить несколько кустов попышнее и бросить их перед танком. Затем вышел на дорогу. «Тигр» находился метрах в пятнадцати от рокады, и не зная о его местонахождении заметить громадину было довольно трудно: По краям балочки росли пышные берёзы, закрывая машину сверху, а неглубокие, но почти отвесные стены прикрывали танк с боков. Лоб машины закрывали сваленные грудой кусты… Идущая впереди колонны «тридцать четвёрка» пролетела мимо майора, окутав его облаком пыли и выхлопных газов, заставив закашляться, так же мчалась, не обращая на одиноко стоящего на обочине человека и остальная техника.
— Странная какая то команда… И «семидесятки», и «КВ», прямо таки — сборная солянка…
Внезапно скрипнули тормоза и рядом с ним замер «виллис».
— Кто такой? Доложитесь генералу!
Тот вытянулся:
— Майор Столяров, командир второго батальона тяжёлых танков. С машиной. Одной.
— Что?! А где остальные?!!
— Сожгли нас, товарищ генерал- майор. Ещё пятого числа всех. И меня в том числе. Вот, раздобыл себе технику, еду за экипажем, согласно распоряжения начальника особого отдела пятого противотанкового дивизиона, в чьём расположении вышел из окружения…
Александр протянул бумагу, нацарапанную особистом. Ординарец в таком же звании, как и сам Столяров принял документ, не разворачивая протянул начальнику. Тот коротко пробежал глазами, затем, видно успокоившись, кивнул головой и вновь обратился к майору:
— Сколько вам требуется человек, и каких специальностей?
— У меня только я и механик- водитель. Требуется наводчик, заряжающий и радист. Желательно, из числа знакомых с трофейной техникой.
— Ну, то, что ты не на своей машине из окружения вышел, майор, я догадался… Ладно. Полковник Дроздов!
С замершего позади генеральской машины «доджа три четверти» соскочил молодцеватый офицер средних лет.
— Я, товарищ генерал!
— Кто у нас в резерве есть?
— Да народу полно, Михаил Петрович. А кто нужен то?
— Тебе майор объяснит. А где, кстати, ваш танк, товарищ майор? Почему не вижу?
— Да спрятались мы, товарищ генерал. От греха подальше… А то с перепугу сожгли бы ваши ребята нас…
— Ладно, выкатывай.
— Я вас предупредил, товарищ генерал…
Тот усмехнулся.
— Давай-давай.
Александр обернулся и махнул рукой, давая знак старшине. Свистящий вой мощного «Майбаха» заставил невольно всех вздрогнуть, а когда сквозь зелень показался массивный набалдашник восьмидесяти восьми миллиметровой «KwK» и тупой лобовой лист с огромными траками, охрана невольно схватилась за оружие.
— Товарищ генерал!
— Спокойно! Это свои!
Как-то гордо «Т-VI» выполз из балки, гребя гусеницами в разные стороны, развернулся на месте, и замер, а Сашка в свою очередь усмехнулся:
— Вот, товарищ генерал-майор. Трофей. Артиллеристы снарядов подкинули. Так что, боезапас почти полный. Патронов к пулемётам маловато, но пока есть. Баки тоже не пустые, но дозаправиться перед боем не мешало бы… И, конечно, экипаж…
— Твою мать, майор! Чуть заикой не сделал! Дроздов! Найди этому трофейщику экипаж, а я поехал! И догоняйте нас быстрее, да, чуть не забыл — вы ему хоть звёзды нарисуйте что ли, побольше! И десант, десант на броню посади. А то ведь действительно сожгут ни за грош!..
«Виллис» фыркнул и умчался. На дороге мимо проходящей колонны остался второй «американец», и Александр со своим «тигром»…
Подполковник вздохнул и повернулся к танкисту:
— Ты когда последний раз обедал, майор?
Вопрос был настолько неожиданный, что Столяров невольно растерялся и рассеяно поскрёб в затылке:
— Если честно, товарищ полковник, то и не помню… По крайней мере, что не вчера и не позавчера — точно… А насчёт своего старшины — не знаю. Я с ним вчера днём впервые встретился.
— И ладушки. Как понимаешь, экипаж тебе подобрать дело не одной минуты. Вот, перекуси, чем Бог послал, а мы пока подумаем…
Старшина — водитель быстро соорудил на заднем сиденье «доджа» импровизированный стол: банка «второго фронта», горсть ржаных сухарей, и, помедлив, выудил откуда-то из-под сиденья завёрнутое в чистую тряпицу сало и стеклянную флягу с молоком. Иванов ехидно заметил:
— Не боишься, что разобьётся фляжка-то, землячок?
Тот в ответ грустно улыбнулся.
— Знаешь, мы уже вторые сутки воюем… И всё прёт, гад. Прёт… Вы хоть уцелели, ребята, а вчера бригада в атаку пошла, и назад никто не вернулся… Ни один. До рва дошли, а оттуда — всех сожгли, словом…
Столяров невольно задержал руку, потянувшуюся было к тушёнке, а водитель полковника спохватившись, затараторил:
— Да вы ешьте, ребята. Ешьте…
Через пять минут дочиста выскобленная банка полетела в кусты, и Александр сыто икнул и погладил туго набитый живот:
— Хорошо, ещё бы закурить, и совсем, как в Валгалле…
— Где, товарищ майор?
Не понял Иванов.
— В раю, словом.
— А-а… Понятно. Эй, землячок! У тебя для товарища майора табачку не найдётся?
Тот озабоченно посмотрел на Столярова, потом хлопнул себя по затылку:
— Есть! Мой то не курит, а намедни разведчики угостили! Вот!
Пачка трофейных «Юно» привела Александр в благодушное состояние. Особенно первая затяжка. Он привалился к нагретому солнцем баллону машины и блаженствовал, пуская фасонистые колечки.
— Замполит идёт!
Майор торопливо вскочил, но полковник сделал успокаивающий жест:
— Сиди, майор!
И пристроился рядом.
— Поступаешь в моё распоряжение. В смысле, нашей бригады. Экипаж твой сейчас будет. Нашли тут двоих. Сержант раньше на «четвёрке» воевал. Так что пушку знает. Радист — тоже из танкистов. А заряжающий — да вроде как он тебя раньше знал, если нет у тебя однофамильца… Ты в Сталинграде был, майор?
— От звонка — до звонка, товарищ полковник…
— Значит, точно он. Повезло тебе, майор! Друга встретишь! Да вот они! Идут, орёлики.
Александр поднял голову и не поверил своим глазам:
— Дми… Димка!!!
Через мгновение он тискал в объятиях своего старого соратника — Дмитрия Сухорослова из Сталинградского экипажа, бывшего севастопольского водителя.
— Господи! Ты — живой!
Тот смахнул непрошенную слезу с глаза и выдохнул с натугой:
— Да я и сам, честно говоря думал, что всё…
Старший сержант стянул с головы пилотку и Столяров закусил губу — ёжик волос на макушке был абсолютно седой…
— Из могилы потом раз уже выкапывался… Хорошо, что неглубоко закопали…
— Ладно-ладно, потом, как-нибудь расскажешь. Как же я рад, что ты жив остался!
— И я рад, товарищ майор, а вот и остальные наши!
Они ещё немного пообнимались, потом майор хлопнул по плечу гиганта:
— Ладно. Видал зверя?
— Вижу, Александр Николаевич. Побольше «четвёрки» то будет. Пожалуй, только с британским «сараем» и сравнить можно.
— Повоюем?
— По-сталинградски!
— Отлично! Ладно, давай, занимай место.
Затем Столяров повернулся к остальным, молча ждавшим, когда друзья-товарищи закончат разговор.
— Олег?!
— Я, товарищ майор! Олег.
Александр удивился:
— И ты тут! А с этой дурой разберёшься?
— Думаю, да, товарищ майор. Посмотреть бы надобно…
— Тогда иди, смотри.
Сержант скрылся в башенном люке, а Александр повернулся к невысокому темноволосому сержанту в мешковатой гимнастёрке:
— Татьяна…
Тот, спохватившись, поднёсла к виску ладонь с растопыренными пальцами:
— Сержант Лютикова, товарищ майор! Прибыла вновь в ваше распоряжение!
— Господи, Танюшка…
Только и оставалось сказать Столярову. Девушка вдруг сорвалась с мета и жарко расцеловала его в обе щеки под одобрительное гудение вновь встретившихся членов экипажа.
— Хорошо, залезай. И, поехали.
— Быстрый ты, майор!
Дроздов стоял рядом и улыбался во весь рот.
— Сейчас десант подойдёт. Посадишь, и поедешь за мной.
Сашка кивнул, потом спохватился:
— Есть, товарищ полковник. Спасибо вам!
— За что?
— Я же с этими ребятами с сорок второго… весь Сталинград прошёл! Думал, больше не встретимся после Харькова. И вот…

Глава 28

— На, сволочь!
Сашка не поверил своим глазам — выскочивший неизвестно откуда закопчённый солдат с размаху влепил в высокую корму, украшенную двумя трубами и непонятными набалдашниками связку бутылок. Вспыхнуло ревущее фосфорное пламя, почти мгновенно охватившее двигатель фашиста. Боец между тем кувырком метнулся в сторону и пропал.
— Э, родной! Ты где?! Стой! Тебе полковник приказывает!
Завопил было Столяров и осёкся — из башни вражеского танка с огнетушителем в руках выскочил кто-то из экипажа и ударив им по броне направил вонючую химическую струю в огонь, сразу ставший гаснуть.
— Ах ты ж, сука!..
Стрелять же лётчик умел и любил. Да и то, если не можешь пользоваться личным оружием, как положено, то и воздушным асом тебе тоже никогда не быть, впрочем, как и танковым. Мгновенно передёрнут затвор, почти неслышно в грохоте боя хлопает «ТТ», и выронив огнетушитель и схватившись за живот танкист упал в огонь… С ужасом Александр увидел, как задёргались шипастые сапоги заживо горящего человека. Впрочем, человека ли? Его сюда никто не звал!..
Столяров сглотнул слюну и зачем то потёр лоб. Куда же делся боец? Вдруг сзади послышался натужный рёв танкового дизеля, и из клубов дыма выкатила закопченная «тридцать четвёрка». Она, резво перебирая отполированными землёй траками, крутанулась влево, и из лобового листа ударил длинной очередью пулемёт. Откуда-то из-за горящей груды металлического лома донеслись крики. Лётчик растерялся — что творится? Куда идти? Да что тут в самом деле? Рядом шлёпнулся ещё дымящийся осколок, и Александр немного опомнился. К своим надо идти на восток. Это и треске понятно. Вдруг над самой землёй пронеслась визжащая очередь, выпущенная из так хорошо ему знакомой немецкой автоматической «флак-системы» и оттуда же, откуда выскочил исчезнувший уже в дыму и пыли наш танк, вывернулся немецкий «251-ый». Он на секунду замер на месте и стоявшая на нём «20-миллиметровка» вновь изрыгнула огонь. Затем распахнулся кормовой люк и оттуда посыпались гренадёры с винтовками в руках. Последним вывалился рослый немец с «МГ-42» в руках. Фашисты стали разворачиваться в цепь, когда с фланга по ним в упор резанули два «ППШ». Резво попадав на землю, немцы, не обращая внимания на вздымающиеся от пуль фонтанчики перегорелой земли, открыли ответный огонь куда-то в дым. Вдруг ожил доселе молчавший здоровенный фашистский танк, уже прекративший гореть и лишь паривший накалёнными плитами брони. Гулко ударила, взметнув фонтан пыли монстрообразная пушка. Из люка высунулись окуляры стереотрубы, обшарили горизонт, исчезли. Башня чуть шевельнулась, делая небольшой доворот, опустилась немного пушка. Выстрел! Через неуловимое мгновение грохот взрыва и столб дыма, чем-то напоминающий гриб прорывается в небо. Сволочь! И тут же немецкий бронетранспортёр исчез в огненном облаке прямого попадания. С воем рассыпались куски разорванной в клочья брони, убивая и калеча всех вокруг. Истошно завопили раненные немцы. Из дыма вынырнули трое наших танкистов с «ППС», ударили с хода. Но и среди врагов оказалось немало уцелевших, началась рукопашная. Всё смешалось в один крутящийся на месте и орущий на разных языках клубок тел, из которого время от времени вываливалось и неподвижно замирало тело…
Здоровенный немец в кургузом кителе вылетев из свалки кубарем покатился по земле. Но вот остановился, вскочил на ноги и бросился вновь в свалку. Но тщетно сильная рука лётчика ухватила его за воротник и рванула назад. От неожиданности эсэсовец чуть не упал, но было уже поздно восстанавливать равновесие — широкое лезвие ножа с хрустом пронзило ему шею. Александр рванулся в драку. На миг перед глазами мелькнуло перекошенное лицо с оскаленными зубами и ушло в сторону — тяжёлый кулак впечатался в нос, из которого сразу брызнули капли крови. Немец взвыл, а удар сапога в пах поставил точку в его войне… Хруст перехваченной руки в суставе от удара шкерочным ножом, практически перерубающим локоть, истошный вопль. Сильный удар по затылку, на миг вызывающий темноту в глазах и краткий приступ головокружения. Вопль сзади: «Сволочи!». Неожиданно резня заканчивается — врагов нет. Точнее, есть, но либо мёртвые, либо корчащиеся в агонии. К радости победы примешивается и горечь: среди тел в чёрных коротких мундирах неподвижно застыло и несколько в синих комбинезонах советского образца или просто в обычном выгоревшем армейском хлопчатобумажном обмундировании… Столяров осмотрелся — их уже пятеро. Он, трое танкистов, давешний пехотинец. Внезапно рядом разорвался снаряд и всех осыпало землёй. Скрипя песком на зубах Сашка выдохнул:
— Все живы?
— Все!
— Уходим, к нашим!..
Они пробирались среди горящих танков, между застывших в неподвижности тел в причудливых позах. Кто-то стонал, кто-то замолк навсегда. Из застывшего с перекошенной башней «Т-60» неслись нечеловеческие крики горящих заживо, слышимые даже среди непрерывный гром сражения, а они даже не могли подойти, чтобы попытаться спасти несчастных, погибавших жуткой смертью. Вылившийся из разбитых баков пылающий бензин сплошным кругом опоясал машину… И вдруг где-то рядом рванулся вверх столб огня, щедро разбрасывая свои языки, и на голос горящих танкистов наложились вопли и крики гитлеровцев, нарвавшихся на огнефугас  советских сапёров…

Глава 29

Столяров прильнул к облитому тугой резиной окуляру прицела. Задача перед сводной группой стояла простая — освободить от врага село Рындинку. Танкистов передали в усиление мотострелковой бригаде. До прибытия бронированной поддержки пехота дралась уже около суток, и бойцы были измотаны до предела. Но когда в тылу залязгали траки танков, то все воспрянули духом, особенно, когда молнией по их рядам пролетел слух, будто среди наших машин есть трофейный «тигр». Их обрадовал не тот факт, что средние танки усиленны тяжёлым. Нет! Их воодушевило то, что наши танкисты умеют бить и самых страшных «зверей», на этот момент…
— Командир! Слева тысяча двести — два «полосатика»!
— Вижу.
— Правее ноль четыре — пулемёт.
— Понял…
В башне кипела работа. Майор аккуратно наносил цели на карту, радиотелеграфистка передавала данные пехотинцам по наспех проложенному полевому телефону. Схватка предстояла нелёгкой. Немцы успели окопаться и соорудить прочную оборону. А большинство советских машин составляли лёгкие «Т-70», вооружённые сорока пяти миллиметровой пушкой, слабый снаряд которой не мог пробить толстую броню новейших германских машин. Впрочем, и старых моделей тоже, поскольку немцы провели успешную модернизацию ВСЕХ своих танков, перевооружив их более мощными орудиями и увеличив толщину брони…
А у нас: «…Командуя танковыми частями с первых дней Отечественной войны я вынужден доложить Вам, что наши танки потеряли своё превосходство перед танками противника в броне и вооружении.
Вооружение, броня и прицельность огня у немецких танков стали гораздо выше… Наличие мощного вооружения, сильной брони и хороших прицельных приспособлений у немецких танков ставит в явно невыгодное положение наши танки…»
Эти строки напишет командующий пятой гвардейской танковой армией, тогда ещё генерал — лейтенант Ротмистров, пытаясь оправдать свои потери в сражении под Прохоровкой. В чём — то он пытался выгородить себя, поскольку уже ВТОРОЙ раз войска, подчинённые ему, несли неоправданно большие потери. Но в данном случае будущий маршал Бронетанковых Войск был вообще-то прав, чтобы не говорили. Несмотря на множество разработанных к тому времени образцов танков, фактически НИ ОДИН из них в производство запущен не был! Да и что говорить о новых образцах, если Зальцман позволял себе игнорировать даже распоряжения Государственного Комитета Обороны. Впрочем, это становится легко объяснимым, учитывая, что данный нарком являлся активным членом той же подпольной сионистской организации, чьим казначеем был и Мандельштам…
— Смотри, командир, а что это у них за бандуры какие-то? Всё носятся с ними, Вроде дубины с набалдашником?
— Не знаю, Дима… Но чует моё сердце. Что ничего хорошего в этих агрегатах для нас нет…
В этот момент радистка щёлкнула тумблером на ящике телефона, и в гарнитуре майора прорезался сквозь треск помех голос командира:
— Майор! Готов?
— Так точно, товарищ генерал!
— Тогда — с Богом! Давай пока дави их точки, а мы чуть погодя начнём!
— Есть, товарищ генерал!..
Александр глубоко выдохнул пока ещё чистый воздух и рявкнул во всё горло:
— К бою! Заводи!
Стартер скрежетнул, и отлаженный неведомым немецким механиком двигатель схватил сразу. Сашка нажал на педали привода башни и аккуратно подвёл прицельную марку под срез башни первого «T-IV Ausf H», закамуфлированного полосами жёлтого и чёрного цвета. Кнопка спуска послушно пошла вниз. Массивный казенник орудия, выкрашенный в белый цвет самосветящейся в темноте краской, метнулся назад, послушно выбросив зазвеневшую гильзу. Затаив дыхание, экипаж отсчитывал секунды до попадания в цель. Есть! Мгновенный росчерк искр проламываемой болванкой брони, едва уловимый человеческим взглядом, затем мощный взрыв, сорвавший гранёную башню с погона. И тут же послушно башня «тигра» доворачивается на нужный угол, длинный ствол с набалдашником дёргается, возвращаемый на место мощными откатными устройствами. Второй «полосатик» вспыхивает, словно политый бензином…
— По пулемёту! Осколочным!
Раскатисто — гулкий удар вновь бьёт по ушам. Росчерк трассера в воздухе. Вспухает земля, вздыбленная разрывом снаряда, мелькают в воздухе какие-то листы и обломки. Прямое попадание!
— Товарищ майор! Наши пошли! В атаку!
Голос Татьяны на секунду отвлёк Столярова, вводившего поправку в наводку орудия. Забывшись, он кивнул головой и вновь утопил кнопку спуска пальцем. Пушка выстрелила, и выползший навстречу советским танкам «Хуммель» получил подкалиберный снаряд точно в лоб огромной башни. Слабая десятимиллиметровая броня не выдержала, тем более, что огненная струя расплавленного металла хлестнула по снарядам, сложенным в корме боевой рубки. Сверкнуло пламя. А когда оно рассеялось, то стало видно, что неуклюжая самоходка застыла с вырванным бортом, бессильно опустив своё смертоносное орудие вниз. Стойки, на которые опирался ствол во время движения «Шмеля» были перекручены силой взрыва так, что стали напоминать рога оленя.
— Иванов! Меняем позицию! Влево!
Мотор взревел, и тяжёлая махина рванула с места. А между тем на острие атаки вышли наши «Т-34» и «Т-70», среди которых ползло несколько американских многобашенных «Ли». Немцы, вначале растерявшиеся от внезапного расстрела своих позиций неизвестной русской пушкой сразу пришли в себя и обрушили настоящий шквал огня на наступающих. Пока механик-водитель маневрировал, заползая в отрытый пехотой капонир, Александр бессильно наблюдал, как в небо всё чаще взлетают различимые даже сквозь сплошную пелену пыли кольца дыма — верный признак того, что с очередной «тридцать четвёрки» сорвало башню взрывом боезапаса…
— Быстрее, Дима! Быстрее!
Наконец танк вновь замер, и Столяров торопливо принялся отдавать команды наводчику:
— Лево пять, ПТО! Осколочным! Огонь! Шесть право, «Брумбэр», бронебойным! Огонь! Радист! Чего спишь?! Слева эсэсовцы бегут! Сейчас нашим влупят! Бей из пулемёта!
Треск «МГ» показал, что его команду услышали… Одетые в камуфляж фигурки заметались, несколько упало, но один из немцев присел на колено, вскинул непонятный набалдашник, как его обозвал Димка, на плечо и майор с ужасом увидел, как хлопнули люки наползающего на врага «КВ», и из всех щелей рвануло пламя и дым. Немец отбросил теперь уже просто трубу в сторону и схватился за винтовку, но поздно! Чья то очередь прошила его насквозь, швырнув на обугленную землю…
— Да бей же их, Олег! Бей сволочей!
Сабич вновь приник к прицелу и бессильно выругался, затем со слезами в голосе выдохнул:
— Не могу, товарищ майор, не вижу!
Действительно. Всё поле было затянуто уже привычной для советских солдат сплошной стеной огня, пыли и дыма. Внезапно сквозь грохот боя прорезался новый звук:
— Воздух!..
Блеснув на солнце полированным днищем, «лаптёжник» перевернулся вниз кабиной и, включив сирену, неспешно пошёл вниз по гигантской дуге. В нижней точке от брюха оторвалась чёрная капля и устремилась к перепаханной разрывами опаленной земле. Ввысь рванул огромный клуб чёрно-жёлтого взрыва. Тут же грянул второй, затем третий… «Восемьдесят седьмой» перешёл в горизонтальный полёт, освобождая место для бомбёжки следующему бомбардировщику. Грохот разрывов и пронзительное завывание сирен доносилось даже до КП 169 ТБр. Полковник Степанов с досадой отвернулся от узкой амбразуры блиндажа.
— Чёрт! Уже полчаса, сволочи, бомбят без передыху! Выдержит ли пехота?
— Выдержит, Иван Яковлевич. Выдержит!
Между тем позиции заволокло пылью и дымом окончательно. Невозможно было что-либо разглядеть сквозь плотную пелену разрывов, ставшую густой стеной, непроницаемой ни для глаз, ни для оптики. Только мгновенная рябь, пробегавшая по ней, выдавала, что бомбёжка продолжается, а значит, там ещё есть живые люди.
— Ещё идут, Иван Яковлевич!
С Запада приближалась очередная стая вражеских самолётов, идущая на смену…
— Господи! Только бы ребята выстояли!..
Наконец вражеская авиация улетела, и тотчас над полем боя с рёвом прошли наши штурмовики, в свою очередь обрушив на немецкие позиции шквал огня и свинца. Багрово-серые клубы дыма мгновенно указали на результат их работы, но все с болью увидели, как вдруг один из «ИЛ-2» взорвался в воздухе, разбросав в разные стороны свои широкие плоскости.
— Вперёд, Коля! Вперёд! Димка — бронепрожигающий!
Каким чудом Столяров выхватил в сплошном мареве округлый силуэт «пантеры», даже ему самому было непонятно. Но это были действительно «Т-V», немецкий вариант гениального создания конструктора Морозова. Ударили выстрелы, и ещё несколько наших машин застыли на месте. Две из них сразу зачадили, ещё в одной открылся большой неуклюжий башенный люк, и из него покатилась маленькая чёрная фигурка в объятом языками пламени комбинезоне. Упала на землю, стала кататься по ней, сбивая огонь с одежды… Внезапно вторая горящая «тридцать четвёрка» вдруг тронулась с места и стала набирать скорость. Всё быстрее и быстрее, охваченная раздуваемым ветром пламенем, она в конце концов превратилась в один большой ком пламени, и наконец врезалась в выползшую из стены дыма «четвёрку», протаранив её. А в следующее мгновение они оба взорвались… Сашка услышал в наушниках непонятный всхлип понял, что остальные тоже видели подвиг неизвестных танкистов. Он сглотнул непонятный ком, возникший в горле, затем отдал команду:
— Мехвод! Полный газ! Наводчик — бить по всему, что шевелиться! Радист — на тебе пехота. Готовы?
Голоса смешались в гарнитуре, но и так всё было ясно…
— Начали! Коля — ДАВАЙ!..
Сердце билось с такой силой, что майор даже испугался — выдержат ли рёбра? Но ОНО пришло. Это его боевое состояние… Тяжёлый шум крови в висках, обострённый до предела слух, предугадывание действий противника, которого он видел в багровой пелене от лопнувших каппиляров в глазах…
— Стоп!
Танк, качнувшись замер, и в этот момент на него выкатился из-за горящей «семидесятки» когда-то тяжёлый, а теперь уже средний «Ausf H». Сабич не растерялся, и снаряд пронзил восемьдесят миллиметров лобовой брони, превратив экипаж в кашу.
— Вперёд!
«Тигр» вновь рванул с места.
— Командир! За нами немцы бегут!
— Сбавь ход, пусть догонят. Они нас за своего приняли!
И точно — за танком спешили вражеские пехотинцы, чтобы прикрыться от советских пуль и снарядов несокрушимой бронёй. Иванов послушно сбавил, и кучка эсэсовцев сгрудилась за кормовой плитой. С сотню метров «шестёрка» шла медленно, и когда обрадованные фашисты подтянулись совсем близко, танк внезапно замер на месте, а потом вдруг газанув прыгнул назад, врубившись в людей… Прокрутившись на месте и окончательно смешав врага с землёй «тигр» двинулся дальше… Тяжёлая болванка буквально вплющила распахнутый люк внутрь башни «пантеры», превратив тех, кто находился внутри танка в сплошное месиво, прежде чем вспыхнули баки…
— Смерть фашистам! Бей!..
Каждый из нас сделал на Прохоровском поле всё, что было в человеческих силах…

Глава 30

— Столяров, твою мать! Заруби себе на носу — для тебя лично боевые вылеты запрещаю!
Низенький коренастый полковник Наумов со всего маху грохнул по столу кулаком, затем, багровея от злости ещё сильнее, продолжил разнос:
— Ты — командир полка! А что творишь?! Некого в бой послать?! Да тебя вообще в Академию надо, как выставочный образец! Воюешь с тридцать девятого на штурмовиках, и до сих пор жив! Да ещё и из новичков зубров делаешь! Ты знаешь, что Лискович у тебя штаб пехотного полка у эсэсовцев разнёс?! А то, что твой безногий Джапаридзе вчера «сто десятый» на землю ссадил?! Нет. Ему мало! Всё в драку лезет!!! Ты КОМАНДОВАТЬ должен! УЧИТЬ должен! А воевать — есть пока кому! Короче — до особого разрешения летать на выполнение боевых задач КАТЕГОРИЧЕСКИ запрещаю! Точка.
Затем помолчал, посмотрел на вытянувшегося по стойке «смирно» Александра и процедил сквозь зубы:
— Идите, товарищ подполковник, и помните, что вам приказано…
Столяров совершил чёткий полуоборот и грохнул по земляному полу блиндажа подошвой сапога. Ступню обожгло через тонкую подошву, но фасон он выдержал. Открыл дверь, вышел на улицу и тут же попал в окружение других лётчиков.
— Как Батя?
— В гневе. Расчехвостил в пух и прах. Даже опилок не осталось. Летать запретил…
Все ахнули:
— Как? Вообще?!
— На боевые. Даже не знаю, что и сказать…
— А что сказать, командир? Прав он. Не дело тебе в полёты ходить. Ты уж лучше на земле всё сделай, а мы — не подкачаем…
Грудь Александра невольно сдавило от чувств. Не ожидал он, что его так любят в полку. И то сказать, как не старайся ты — всегда кто-нибудь да недовольным будет. И не потому, что ты его чем то обидел, нет. Просто по сволочности характера. Сколько Столяров таких людей в жизни видел? И не сосчитать! Особенно, в начале сороковых, когда доносы писали только потому, что у соседа комната в коммуналке больше, занять бы стоило. Или, что тот на заводе работает хорошо, водки в рот не берёт, потому и зарабатывает. А ты каждый день горькую глушишь, почитай, целыми пятидневками на рогах, а при расчёте и получать нечего. Вот и душит тебя злоба и зависть… А как насолить более удачливому — так это проблем нет: написал донос левой рукой, в конверт запечатал, и в ящик почтовый кинул. Органы, они быстро реагируют. Бывало, ляжешь спать с соседом за стенкой, а просыпаешься — печати казённые, сургучные, и бумажка с синим штампом расплывшимся к косяку приклеена… теперь главное — подсуетиться и документы нужные подсунуть, мол, нуждаюсь в улучшении жилищных условий, характеристику хорошую по знакомству у кума добыть, или — просто купить… И всё. Готово дело. А дальше спать спокойно, пока сосед твой бывший на лесоповале деревья рубит, или в шахте печорской уголёк рубает. А то и вовсе — лежит в земле сырой с пулей в затылке… Особенно при товарище Ежове таким вот завистникам раздолье было. Тогда — не проверяли, правда, нет ли. Сразу — в машину и всё. Пошёл этапом. Отец рассказывал, чтои при Генрихе Яковлевиче Ягоде такое же творилось, но с оглядкой. Только при Лаврентии Павловиче более — менее стали с заведённым порядком разбираться и потихоньку прекращать подобную практику. И реабилитировали многих, вернули доброе имя и освободили, и клеветникам значительный укорот дали. Многие из тех, кто доносы любил писать, сами на Колыму поехали. Да и вообще — органы почистили значительно. Ушли в прошлое рафинированные мальчики Менжинского, картавые любители кокаина и светловолосых девочек, с тремя классами образования, не умеющие правильно говорить по-русски. Полегли в те самые рвы, в которые так любили расстреливать невинных рабочих и крестьян. На место их по комсомольскому набору пришли крепкие грамотные ребята, ни одного, кто восьмилетку не закончил, нет среди них. А многие и гораздо серьёзнее образование имеют — и десять классов за спиной, и техникум, а кое у кого и институт. И работают. Неплохо, кстати. Во всяком случае, Адольф Алоизыч «пятую колонну» так и не смог организовать. Хотя надежды на этих недобитых троцкистов-сионистов большие возлагал… Обманули его Менахем Усышкин, Давид Бен Гурион, Мартин Бубер, Хаим Вейцман и прочие подобные господа. Вычистил внутреннюю угрозу СССР железной рукой интеллигентного вида нарком в старорежимном пенсне. И отправил окопавшихся на высоких и малых постах строить свою новую Родину в Биробиджан. Подальше от европейских сограждан и единомышленников, поближе к желтокожим самураям. Пускай с ними договариваются…
Столяров улыбнулся про себя. Странные ему в голову мысли вдруг лезут. Между тем «виллис» уже приближался к части. Часовой, увидев машину командира издали, поднял неошкуренный ствол берёзки, заменяющий шлагбаум и отдал честь. Александр кивнул, водитель прибавил газу и лихо затормозил возле штабной землянки, обдав всех встречающих облаком бензиновой гари. Столяров махнул через борт и, поймав ожидающие взгляды, улыбнулся:
— Порядок! Нет проблем. Всё нормально…
…- Чего такой хмурый, командир?
Александр отбросил очередной окурок папиросы и поднялся с лавки, поставленной возле репродуктора. Это было его нововведение — все переговоры лётчиков, выполняющих боевое задание, шли через динамик, который слушали те, кто оставался на земле. Вот и сейчас из него неслись короткие фразы, сочный мат, иногда проскакивал грохот выстрелов крупнокалиберных «УБС» стрелков:
— Лёня! Справа! Лёня!
— Крути дурака, «второй», «второй», как слышишь? Сейчас… Сейчас…
— Антипов горит! Подожгли сволочи!
— А-а-а-а!!!
И что-то совсем неразборчивое, переходящее в булькание. Видимо, перегрузка отжала ларингофоны от горла и аппаратура просто не может воспроизвести работу голосовых связок…
— Знаешь, замполит, в небе — легче…
Командир полка двинулся в сторону края поля. Майор почесал затылок: а ведь прав Столяров. Нелегко ему даётся это сидение на земле. Знать, что там дерутся и гибнут твои ребята, а самому не иметь ни малейшей возможности помочь? Да и ординарец командира не раз уже докладывал, что тот не спит по ночам, стонет, кричит во сне. Вон как осунулся, прямо почернел. Так не долго и с катушек съехать. Что толку, что каждый день поднимается в голубую высь? На операции ему нельзя, комдив запретил под страхом военного трибунала. А о том не подумал, что Столяров из тех, кто просто провожать людей на смерть не способен. Уж если идти на операцию — так и самому впереди всех. Чтобы не шептались потом за спиной, что дрейфит командир, или посылает погибать, а сам то тут, на земле. В любом случае уцелеет. Аэродром от линии фронта далеко. Пушка не достанет, пуля не долетит. А вражеская авиация — она штука такая. Сегодня есть, а завтра соседей бомбит. И то, в лучшем случае. Если по пути истребители да зенитки не расчехвостили…
До КП донёсся гул мотора, и вскоре из-за деревьев вынырнул первый штурмовик и пошёл на посадку. Трепыхались куски отбитой обшивки, болталась выпавшая из распахнувшегося лючка патронная лента. Вот шасси коснулись земли, взрывая дёрн поля ребордой с остатками резины, лента цепляется за нечто невидимое и лопается, сверкнув на солнце металлическим изломом и медью гильз. Парит мотор, выбрасывая струю тугого пара, замедляет ход израненная машина. Останавливается. Медленно открывается фонарь, с трудом вылезает на плоскость пилот в насквозь мокрой гимнастёрке, покрытой соляными узорами. Машет рукой. Лезут в кабину стрелка механики, на руках спускают истекающего кровью человека, торопливо кладут на кусок брезента и бегом несутся к санчасти, откуда уже спешит им навстречу старенький «ГАЗ-АА»… Тем временем плюхается, по другому не скажешь, следующий «ИЛ-2» с огромной дырой в центроплане. Вываливается элерон у третьего, слава Богу, что машина уже на земле. Лётчик, видно, в рубашке родился… Сегодня не вернулось двое. Это о них кричали в небе друг другу штурмовики. Сержант Антипов Сергей со стрелком рядовым Костиным Лёхой, младший лейтенант Мелконян вместе ефрейтором Бульбой. Вечная им память…
…Александр склонился над картой. Немцы получили по зубам, но по-прежнему держаться. На завтра получен приказ — обеспечить поддержку бомбардировщикам на северном фасе Дуги. Необходимо помочь им поставить дымовую завесу для прикрытия группировки Черняховского, которая должна будет ударить на Орёл и тем самым создать угрозу флангу немцев. Боеприпасы получены. Самолёты к вылету готовы. Экипажи — отдыхают. А он — снова на земле.
— Не спишь, подполковник?
Он вскинул голову — в бесшумно открывшейся двери землянки стоял старый знакомец — подполковник Незнакомый. Конечно, вроде по погонам они равны, но на деле… Старый (не по возрасту, по стажу) опытный чекист, и он, молодой лётчик, можно сказать, офицер военного разлива…
— Вижу, не спишь. Думу думаешь. Это хорошо.
— Присаживайтесь, товарищ подполковник.
— Чего это ты брат, так вдруг официально? Так не пойдёт. Давай-ка, чайком угости, сообрази чего-нибудь на стол. Засиделся на земле то, а? Засиделся, засиделся! Вижу. Вон, почернел, осунулся. С новостями я к тебе, Саша. Кончилось твоё просиживание штанов. Пора и за дело браться.
— ???
— Давай, организуй нам чай, а потом и поговорим…
Александр торопливо выскочил в «предбанник», отдал короткие распоряжения дежурному, затем вернулся назад. Незнакомый уже расстегнул пропотевший запылённый китель, удобно устроился за столом, на котором среди карт красовалась бутылка вина с незнакомой надписью.
— Уже? Быстрый ты, однако.
— Сейчас принесут, товарищ подполковник.
— Присаживайся рядом.
Александр сел напротив. Полез в карман, выудил папиросу, закурил. Внезапно разведчик хлопнул себя ладонью по лбу:
— Забыл! Ей-ей! Забыл!
Он торопливо полез в сумку и выудил оттуда картонную упаковку, в которой Столяров узнал блок «Юно».
— И это тебе. Подарок…
Сашка с наслаждением затягивался ароматным дымком. Наконец явилась раздатчица из столовой, торопливо накрыла стол, затем ушла. Они налили по кружке красного тягучего вина, молча выпили. Не чокаясь. Поскольку за павших ни стаканами, ни чем другим — не стучат…
— Что теперь, товарищ подполковник?
Тот остро глянул из-под прищуренных век.
— Торопишься? Ну, ладно. Держи.
Он молча протянул Столярову тетрадку. Тот раскрыл…

…СССР коммунизирует европейский континент, если САСШ и Британия не блокируют красную амёбу в Европе…

Александр поднял глаза:
— Это что?!
— Меморандум Буллита. Не слыхал? Распространено в их Конгрессе. Ты дальше читай…

…мы должны всеми силами стремиться к тому, чтобы несмотря на все требования Сталина, а так же наши обещания Второй Фронт в Европе НЕ БЫЛ открыт в 1943 году. Более того, сейчас, и именно сейчас мы просто ОБЯЗАНЫ прекратить все поставки по ленд-лизу для этих русских медведей, чтобы немцы могли нанести УСПЕШНЫЙ летний удар. Несмотря на риск этого мероприятия тем не менее я считаю, что Советы выдержат летнее наступление Гитлера, но будут в значительной мере обескровлены и не смогут противостоять союзным частям в Европе. Более того, несмотря на обширные, можно сказать бескрайние ресурсы Сталина, как материальные, так и людские, мы сможем списать русских со стратегических ролей в Европе…

— А это ЧТО?!
— Это — письмо Черчилля к Рузвельту. Перед Касабланкой. Слыхал?
— Писали в газетах…

Глава 31

Последующие четыре дня слились в один сплошной бой, из которого Столяров помнил только отдельные эпизоды. Всё заполняло одно жуткое желание: СПАТЬ! Поспать бы хоть чуть-чуть! Но нет. Полчаса дрёмы, в грохоте артподготовки, в разрывах немецких бомб, и снова в бой. Между мясорубкой, в которое превратилось сражение, торопливое обшаривание разбитых немецких танков в поисках снарядов и патронов к своей машине…
…Мы потеряли ощущение времени, не чувствовали в этот жаркий солнечный день ни жажды, ни зноя. Одна мысль, одно стремление — пока жив, бей врага, помоги своему раненому танкисту выбраться из горящего танка… — так вспоминал те дни другой участник Битвы А.А. Голованов…
…- В чём дело, полковник, почему не наступаете?
Низенький маршал с золотыми погонами и узким лбом в приплюснутой фуражке кричал на командира сводного отряда, куда в очередной раз входил майор Столяров. Александр воспалёнными красными глазами смотрел на Жукова, прибывшего на фронт тринадцатого июля, уже после того, как Красная Армия выдержала первый, самый жуткий натиск противника. До этого «Победоносец» отсиживался в Москве, и в командовании войсками, держащими оборону на Курской Дуге, участия не принимал. И Слава Богу! А то немцы бы уже подходили к Москве, раздавив гусеницами своих танков советских солдат…
— Так минное поле там, товарищ маршал! А у меня всего десять машин осталось… И вот, трофей…
Богачёв кивнул в сторону закопчённого «тигра». Жуков опешил от неожиданности:
— Как? Трофей? Я думал, это наш новый тяжёлый танк… Ладно. Минное поле, говоришь? Сейчас, разминируем…
Своей косолапой походкой он проковылял к своей «эмке» и скрылся в салоне машины. Вскоре выглянул и крикнул:
— Через тридцать минут наступаете, полковник. Сейчас вам дорогу разминируют…
Александр вздрогнул, уловив тон, которым маршал произнёс эти слова и насторожился. Между тем время шло, и фосфоресцирующая стрелка часов в боевом отделении «шестёрки» неумолимо, с немецкой педантичностью отсчитывала секунды, оставшиеся до назначенного срока… Словно ветер пронёсся над танками, танкисты высовывались из люков и провожали глазами колонну людей в разношёрстном обмундировании без оружия. Их конвоировали автоматчики. Следом лениво пылили два «ЗИСа» с ящиками в кузовах. Донеслись слова команд, колонна замерла, затем потянулась к грузовикам, откуда арестованным стали выдавать винтовки и патроны.
— Штрафники, ребята! Штрафники!
— Что делает, мясник!..
Наконец все пригнанные были вооружены, какой-то чин толкнул короткую речь, на краю балки, где обречённые готовились к последнему бою, установили пулемёты заградотряда, и штрафники, чуть помедлив, с рёвом бросились вперёд. Едва первые из них показались наверху, как немцы ударили из всех стволов. Покатились по земле сбитые пулями фигурки, но основная масса бежала вперёд… Вот уже некоторые добежали до поля, на котором застыли ещё горящие «тридцать четвёрки», подорвавшиеся на минах, и… Огромные холмы разрывов выросли посреди русских полей… наступающие качнулись назад, и по ним ударили длинные, на расплав ствола очереди из заградотрядовских «Максимов»… Столяров вцепился побелевшими пальцами в край люка и стиснув зубы с ненавистью смотрел на убийцу всех этих людей… А Жуков довольно потирал ладони, получая словно бы заряд бодрости от массового у б и й с т в а, иначе ЭТО и не назовёшь…
— Вот, полковник, противопехотные мины сняты. Сейчас подойдут сапёры и смогут снять противотанковые, не подвергаясь лишнему риску. Так что, как только они закончат работу — в атаку! Иначе — всех расстреляю!..
С довольной ухмылкой маршал уселся в «эмку» и укатил…
Майор не помнил, когда им влепили в корму снаряд из сорокапятки развернувшегося с ходу ИПТАПа, и он лично выбил наводчику зуб за меткую стрельбу по своим, хотя тот, в сущности, был не виноват. Но просто нервы уже не выдерживали… Он не помнил, когда заправлялись, когда искали по подбитым вражеским машинам снаряды и патроны, не помнил, когда ои ели, пили, спали… Неделя жутких непрерывных боёв измотала людей настолько, что бойцы и танкисты попросту теряли сознание от усталости…
…Он открыл глаза и увидел чьё-то склонившееся над ним женское лицо.
— Проснулись, товарищ майор?
— Да… Где я? Где мой танк?! Экипаж?
— Ой, да не волнуйтесь, товарищ майор, всё в порядке. Бойцы ваши на обед ушли, танк туточки, во дворе стоит. Вы отдыхайте, товарищ майор, я вам сейчас попить принесу…
— Да где я, чёрт возьми?!
— Ой, а я не сказала? На отдыхе вы, товарищ майор. Вывели вашу часть два дня назад из боёв. Немцы отступать стали, вот вас и вывели.
— А какое сегодня число?
— Так двадцать четвёртое ж, товарищ майор…
Столяров с трудом справился с шоком от услышанного. Ещё бы! В непрерывных боях потерять счёт дням, а потом, куда делись ещё три дня?! Он подозревал, но то, что он ПРОСПАЛ трое суток, не укладывалось в голове… Между тем молодуха вскочила и куда-то умчалась. Только майор стал подниматься с кровати(!), как она вернулась с крынкой, покрытой прозрачными каплями испарины.
— Вот, товарищ майор! Утреннее! В погребе держала! Свежее, холодненькое!
— Что?
— Как что? Молоко! Мы корову сохранили!
— А как деревня то называется?
— Лужки.
— Ладно. Спасибо. А теперь, дай мне одеться…
— Ой, да надевайте вы свою форму, товарищ майор. Что я, мужика голого не видела? Чай, не один год замужем была…
Молодая женщина прыснула в кулачок и покраснела.
— Непорядок будет. Я же военный, а в Красной Армии по Уставу живут. А в Уставе сказано, что командир должен одеваться сам, без присутствия посторонних лиц. Особенно, женского… Так что, подруга, выйди, пожалуйста…
…Ощущая во всём теле невероятную лёгкость, Александр вышел на крыльцо хаты и прищурившись на яркое солнце, осмотрелся. Обычная деревня. Множество крытых потемневшей соломой крыш выглядывало сквозь густую зелень деревьев, растущих возле заборов. Его «T-VI», чисто вымытый, стоял, как и говорила хозяйка, прямо во дворе, высунув пушку в распахнутые ворота, поскольку иначе он не умещался. Над ним была натянута трофейная, по всей видимости, маскировочная сеть, дающая лёгкую тень. Майор полез в карман и выудив папиросу, закурил. Затем шагнул с крыльца и подойдя к танку, похлопал по нагретой солнцем броне. Замер на мгновение, увидев ещё блестящие свежей краской звёзды на броне, затем довольно кивнул головой и шагнул к воротам. Едва он вышел на улицу, как опешив от неожиданности, замер на месте — из всех дворов выглядывали знакомые стволы с набалдашниками.
— Стой! Кто идёт?
Александр обернулся и упёрся в зрачок ствола автомата в руках неизвестного ему бойца.
— Я — майор Столяров. А вы кто, товарищ боец?
Молодой парнишка смутился, затем покраснел и опустив «ППШ» попытался отдать честь.
— Извините, товарищ Столяров, рядовой Курочкин, часовой. Я просто вас никогда не видел, товарищ командир, не узнал. Извините.
— Ладно. Где у нас начальство?
— Штаб отдельного батальона вон в той избе, товарищ командир.
— Ясно. Продолжайте нести службу, товарищ боец.
— Служу трудовому народу!..
Майор пружинистым шагом взлетел по крыльцу большого дома, по видимому раньше служившим конторой или правлением местному колхозу и толкнув дверь вошёл внутрь. При появлении Столярова сидевший в коридоре боец пружинисто вскочил и отдал честь:
— Здравия желаю, товарищ командир! Ваш заместитель у себя, ждёт вас.
Он распахнул дверь и Александр чуть не споткнулся, увидев полузабытую улыбающуюся физиономию своего старого сослуживца — Валерки Пилькова. Тот изменился за это время, но не настолько, чтобы его не узнать.
— Здравия желаю, товарищ подполковник!
— Я — майор, Валера!
— Никак нет!
Тот хитро усмехнулся.
— Приказом Верховного Главнокомандующего за мужество и храбрость, проявленные в боях на Курской дуге присвоить очередное воинское звание «подполковник» и наградить орденом Суворова первой степени майора Столярова Александра Николаевича! Вот приказ, товарищ комбат. Ознакомьтесь.
Валерка протянул майору бумагу. Вздрогнувшей рукой тот взял лист, пробежал глазами и опустился на стул, затем полез в карман и, забывшись, выругался.
— Чёрт!
— Это ещё не всё, Александр Николаевич. Вот приказ Командующего Фронтом генерала Ватутина о формировании отдельного батальона трофейных танков и назначении вас его командиром. В настоящее время вверенная вам часть находится на отдыхе и формировании. В строю — двадцать одна машина. В том числе один «тигр», шесть «пантер», остальные «четвёрки». Личный состав первой категории — пятьсот шестьдесят человек, второй категории — сорок…
— Погоди, как это? Первой и второй категории? Не понял, Валера…
Перебил его майор. Валера не смутился, а разъяснил:
— Тут такое дело, товарищ подполковник: первая категория — это наши бойцы. Вторая — пленные специалисты.
— Пленные?!
Глаза Александра полезли куда-то вверх.
— Военнопленные, изъявившие желание служить в Красной Армии в качестве специалистов.
— Хм… И какие же у этих спецов специальности?
— Разные, Александр Николаевич. Мотористы, оружейники, радисты… Словом, практически весь техперсонал. Командуют, разумеется, наши. Но остальные — немцы, чехи, даже один венгр имеется.
— Короче, полный интернационал, Валера.
— Так точно, товарищ подполковник. Но дело своё знают! Вашу машину в полный порядок привели! Даже завидно, честное слово!
— Посмотрим. Но, чует моё сердце — хлебнём ещё с ними горя.
— Это вы зря, товарищ командир. У немцев главное что? Орднунг. То есть, порядок! Их главное против своих не заставлять воевать, а работать они будут. Уже проверено.
Столяров поднялся со стула и медленно прошёлся по комнате, переваривая услышанное. Затем вновь подошёл к столу.
— Ладно. Штатное расписание у кого?
— У начальника штаба батальона. Вызвать?
— Давай. Скажи только — укомплектована часть полностью?
— На девяносто процентов по личному составу и на сорок — техникой.
— Погоди-ка — как, на сорок? Это получается, что в отдельном батальоне танков больше чем в полку?
— Так точно.
— Да прекрати ты «так точно», «так точно»! Что-то тут не то! Не нравиться мне это…
Внезапно за стеной кто-то включил на полную громкость радио и в наступившей тишине громко зазвучал знакомый каждому советскому человеку голос Левитана:
— Вчера, 23 июля, окончательно ликвидировано июльское немецкое наступление из района Орла и севернее Белгорода в сторону Курска.
Александр и Валерий радостно переглянулись и разом шагнули туда, откуда доносился звук…
— За время боёв с 5 по 23 июля уничтожено более 70 000 солдат и офицеров противника, подбито и уничтожено 2900 танков, самоходных установок — 196, полевых орудий — 844, самолётов — 1932, автомашин — свыше 5000…

Глава 32

…Столяров отложил тетрадку в сторону и хлопнул по ней ладонью:
— Вот тебе и союзнички…
— А ты что думал? ИМ лучше всего тогда, когда русские с немцами друг друга побольше искрошат. Чтобы потом на наших костях денег побольше заработать.
Сашка прищурился:
— А вы что, немцев жалеете?
— А почему нет? Жалею. Что по дурости собственной в войну с нами взялись. А ведь могли бы вместе сейчас америку крошить…
— Да вы что, товарищ подполковник!!! Я, когда в тылу у них был, ТАКОГО насмотрелся…
Прищуренные глаза кинжалом полоснули из под густых бровей.
— Сядь. СЯДЬ, я тебе сказал! И слушай сюда! Насмотрелся он, видите ли… Много ты знаешь? Да ни хрена ты не знаешь! Известно ли вам, к примеру что хутор ваш сожгли литовцы, а не немцы? А? Гитлеровцы первые карательные отряды их них, эстонцев, латышей создали уже через НЕДЕЛЮ после захвата республик! И от ДОБРОВОЛЬЦЕВ отбоя не было! А что тот же Гитлер договор о дружбе и ненападении, который мы ещё в двадцать шестом году заключили в действие ввёл на первом году своего правления, знаешь? Эти вот демократы столько лет тянули, даже подписей своих не поставили, а Гитлер, маньяк кровавый — подписал! Ты знаешь, что нацистская Германия наш КРУПНЕЙШИЙ партнёр был торговый? А что тот самый антикоммунист Гитлер СССР кредит предлагал на МИЛЛИАРД золотых марок. Причём не простой, а целевой! На оснащение промышленных предприятий Советского Союза! Сам подумай, ЗАЧЕМ ему заботиться о повышении обороноспособности страны, на которую он собрался нападать? А?
— Это что получается по вашему? Невиноват он?! И не нас сейчас убивают тут?! И не жгут наши деревни, наши города и сёла?!! И людей не расстреливают?
Незнакомый устало сгорбился.
— Виноват. И воюем мы не с англичанами и французами, а с немцами. И всё, о чём ты говоришь — есть. А ещё такое, чего ты даже в мыслях представить себе не можешь… Вот в Европу войдём — насмотришься… Ты про Биркенау и Майданек ничего не слыхал? Услышишь… А ведь в тридцатые годы, если память мне не изменяет, мы даже решали вопрос об унификации калибров советского и германского оружия… Но, Саша…
— Если всё это так, товарищ подполковник, то КТО виноват, что мы теперь по разные стороны окопа?
— У нас — Валлах. Мейер. Троцкий, он же Бронштейн. Сучье племя… Вот кого бы не задумываясь к стенке поставил, невзирая на национальный вопрос…
— А кто это — Валлах?
— Вы его под именем Литвинова знаете…
Столяров ахнул:
— Тот самый?
— Тот самый. Он про миллиард товарищу Сталину НИЧЕГО не сказал. Вообще — НИ СЛОВА. Своей властью отказался. Нормально? А мы, между прочим, на двести миллионов золотом у немцев покупали станков и оборудования.
— А что, кроме немцев никаких других стран нет?
— Вон же, помню, писали, пакты с Литвой, Румынией, Польшей, Чехословакией?
— С Литвой?! А что у них брать? Это с Литвой то?!
Неожиданно разведчик рассмеялся.
— Слушай, помнишь, у нас одно время почины шли? Комсомолец — на трактор! Комсомолец — на самолёт?
— Конечно! Сам по такому в лётчики пошёл…
— Так вот, не помню точно, то ли в Латвии, то ли в Литве тоже почин объявили — КАЖДОМУ ХОЗЯЙСТВУ — СПЕЦИАЛЬНОЕ ОТХОЖЕЕ МЕСТО!
У Столярова от изумления открылся рот:
— К-как это — отхожее место?!
— А вот так. Не было у них туалетов на хуторах. Под кусты бегали. Европа ведь! Вот и ездил их премьер- министр по хуторам, а где дощатый «ветродуй» поставят, так даже в газетах об этом писали, пропагандировали.
— Ну дела…
— Ладно, Саша. Отвлеклись. Но поверь мне — Гитлер к России тянулся. Чтобы там он в Рейхстаге с трибуны не говорил о коммунистической угрозе, но РЕАЛЬНЫЕ дела сами за себя говорят. Его тоже понять можно — Коминтерн там ТАКИХ дров наломал вместе с троцкистами… Словом, собирайся. Уезжаешь.
— Куда?
— А вас не учили, товарищ подполковник, что такие вопросы задавать ВРЕДНО для здоровья? Вот приказ командующего воздушной армией, пописанный лично Новиковым. Достаточно? Дела — не передавать. Новый командир через час подъедет. Вопросы? Нет вопросов. Собирай своё хозяйство.
— Но…
— Попрощаться захотел? Не советую. Для всех ты направляешься в Москву, на курсы. Думаю, что месяца через два вернёшься обратно. Так что — не переживай. Давай, быстрее. Машина уже ждёт…
…Учёба проходила не в Москве. В так хорошо памятных Столярову сталинградских степях. Занятия шли по очень плотному графику. Минно-подрывное дело и самооборона без оружия. Вождение автомобиля, мотоцикла и тяжёлого танка. Стрельба из всех видов оружия. Как отечественного, так и вражеского. Из пистолета, автомата, пулемёта… Метание в цель ножа, сапёрной лопатки, камня и куска глины. Как бесшумно снять часового, как из подручных средств изготовить смертельную ловушку для врага, противостоять в одиночку двум, трём и больше противникам. Изучение языков. Естественно, не полностью, а расхожих фраз вроде: «Как найти такой-то дом. Где враг. Дайте, пожалуйста, поесть» и тому подобных. На польском, хорватском, немецком, сербском и прочих языках. Словом, учили выживать. И наносить врагу максимальный ущерб. Марш-броски в полной боевой выкладке. Уход от ягд-команд и карателей. Как устроить захоронку и тайник. И многому — многому ещё раз и ещё раз. Дни летели один за другим. За днями — недели. За неделями — месяцы. Красная Армия разгромила немецко-фашистские орды на Курской Дуге. Перемолола лучшие, отборные эсэсовские части. Обескровила танковые части Вермахта. Не помогли врагу ни хвалёные «тигры» и «пантеры». Ни массивные «фердинанды» и модернизированные «четвёрки». Был вновь взят Харьков, освобождены Орёл, Курск, Белгород, Брянск, Полтава, Конотоп. Советские солдаты вышли к Днепру и успешно форсировали его, устремившись к Киеву… Выпал первый снег и сразу сошёл. Затем ударили лёгкие морозцы, сковав землю плотной коркой. Близился праздник — 7 ноября. День Великой Октябрьской Социалистической революции. Пятого ноября в четыре часа утра был освобождён Киев. Столица Советской Украины и Мать городов русских… Роковое для Красной Армии место. В сорок первом и сорок втором годах понесла она огромные потери в этих местах. Шестьсот тысяч пленных в одном году и почти столько же во втором. И вот — свершилось! Над разрушенным, почти вымершем городе взвилось красное знамя освободителей. Москва салютовала героям. Расцвечивалось ночное небо искрами салютов, грохотали залпы сотен орудий. А Столяров по-прежнему учился. Да, он был офицером. Высокого звания. Но здесь он стал просто курсантом, и поблажек для него не было. Как совсем молодые восемнадцати- двадцатилетние парни он вместе с ними рыл окопы, бегал кроссы, так же стоял на часах и в нарядах. Знаков различия здесь не носили. У всех были гимнастёрки без погон. Обращались друг к другу по кличкам, пришитым на нагрудном кармане, добавляя слово «товарищ». Александру учёба давалась на удивление легко, что отмечали все инструктора. И он был в числе лучших курсантов…
…Разведшколу подняли по тревоге — срочно выехать в Сталинград и поступить в распоряжение Управления Госбезопасности. Все молча рассаживались по фанерным кузовам «студебеккеров». Новенькая красноармейская форма. Необмятые ещё погоны на плечах. У всех — «ППС», за поясом — ножи в потайных ножнах. Начищенные до синего блеска кожаные сапоги… Грузовики долго везли их по степи. Затем въехали в город. Столяров, сидевший в у заднего борта, жадно всматривался в панораму Сталинграда, по которому они ехали. Развалины, развалины, развалины… Редкие дымки из под обломков… Мёртвый город. Почти без жителей. Груды камня и кирпича, покрытые снегом… Вот «Дом Павлова», не сдавшийся, стоявший до последнего. Немцы так и не смогли взять его… Остатки элеватора… Мамаев Курган, иногда называвшийся Кровавым Курганом… А здесь он поддерживал наших на «острове Людникова», когда был в штрафниках после расстрела… От мыслей отвлёк толчок остановившегося автомобиля и громкая команда:
— Из машины!
Он, не дожидаясь пока откроют борт легко перемахнул через него и шагнул в сторону, чтобы не мешать остальным.
— Становись!
Их взвод выстроился вдоль машины, застыл по стойке «смирно». Перед ними появился моложавый генерал госбезопасности, окинул всех взглядом, затем заговорил:
— Товарищи курсанты! Нам поручена особая честь и особое задание: через два часа в Сталинграде остановится поезд товарища Сталина, следующего в Москву. Наша задача — обеспечить безопасность товарища Сталина. А если он захочет осмотреть город — так же обеспечить ему это. Вопросы? Отлично. Разойдись!..
— Первый взвод — ко мне!
— Второй взвод — налев- Во! Шагом — марш!
— Третий взвод, на месте — Стой!..
Зазвучала разноголосица команд. Командир взвода Столярова полковник Иванов, одетый в обычную шинель с погонами старшего лейтенанта, отдал резкую команду, и курсанты рысцой двинулись вниз по улице, прочь от здания ГУГБ. По пустой улице бежать было легко, и вскоре Александр заметил знакомые очертания вокзала. Как ни удивительно, но он было практически полностью восстановлено. И то радовало. Более того — чем ближе к вокзалу, тем больше становилось людей, тем заметнее, что город всё-таки восстанавливается. Пусть медленно, тяжело, поскольку всё отдано для Победы, для фронта, но всё-таки… разбираются развалины. Извлекаются невзорвавшиеся в боях снаряды, бомбы, мины. Хоронятся останки погибших под развалинами безымянных героев. А там — в новеньких лесах видно первое здание. Наверное, его построили летом, пока было тепло, а сейчас ведут наружные работы: штукатурят, красят… Александр жадно смотрел на возрождающийся Сталинград. Он воевал здесь. А теперь своими глазами видит, как разрушенный дотла город вновь возрождается из небытия…

Глава 33

Восемь дней передышки для войск, только что перенёсших невиданное по мощи и потерям сражение под Курском, пролетели для новоиспечённого подполковника Столярова мгновенно. Особенно, если учесть, что трое суток он проспал… В это трудно поверить, но иногда бывает, что человеческий организм попросту отказывается выполнять приказы мозга и отключается. Тело как бы впадает в летаргический сон, и разбудить спящего практически невозможно…
Все оставшиеся дни были заполнены бесконечными хлопотами по получению личного состава, поиска техники, получения боеприпасов и горючего. Немало пришлось Столярову помотаться по полям сражений на новеньком «Додже три четверти», только что полученном заместителем по тылу. Посадив в кузов зампотеха и двоих бойцов, он исколесил, кажется, все места сражений. После его визитов из части снаряжалась команда бойцов, и те вскрывали изуродованные корпуса разбитых танков, извлекали оттуда оставшиеся боеприпасы, снимали годные для дальнейшей эксплуатации детали механизмов, и заодно исполняли роль похоронных команд. Александр осунулся, почернел от жгучих лучей июльского солнца, но его усилия всё же стали приносить свои плоды — батальон всё больше стал походить на воинскую часть, а не на сборную солянку, которой являлся вначале. Экипажи под руководством немцев изучали матчасть, командиры усиленно занимались тактикой. Повезло и в том, что к Столярову посылали лучших людей, резонно рассудив, что трофейную технику должен эксплуатировать грамотный человек. А вечерами подполковник сидел за бумагами, проклиная тот день, когда на него свалилось такое назначение, и зачастую свет в окне его дома гас далеко заполночь…
«О, мой милый Августин, Августин, Августин…» — звук губной гармошки далеко разносился над притихшим селом. Александр вздохнул, потянулся и с сожалением отложил в сторону строевую записку. Достал очередную папиросу, закурил и тут же выплюнул, ощутив на языке неприятное жжение. «Какая же это у меня сегодня по счёту? Третья пачка, никак… надо завязывать, пожалуй…» Он встал из-за стола и с хрустом потянулся, разминая затёкшие суставы. Внезапно зазвонил установленный в избе полевой телефон. Недовольно сняв трубку, Столяров выдохнул:
— Первый на проводе.
— Товарищ первый, из Штаба Армии пакет пришёл. Лично вам в руки.
— Понятно, сейчас буду…
Путь до бывшего правления, где размещался штаб отдельного батальона занял пять минут. Там его ожидал незнакомый капитан в кожаной куртке.
— Подполковник Столяров?
— Так точно.
— Получите и распишитесь.
Александр заполнил квитанцию, фельдегерь отдал честь и вышел. Через минуту затарахтел двигатель мотоцикла, а Столяров вскрыл пакет и пробежав глазами, удивлённо присвистнул:
— Нафига козе баян…. Дежурный! ДЕЖУРНЫЙ!!!
В комнату влетел старшина с повязкой на рукаве:
— Дежурный по штабу старшина Елисеев прибыл по вашему приказанию, товарищ подполковник!
— Быстро собирай командиров.
— Есть!..
— Товарищи командиры! Получен приказ о моей командировке на западный Фронт. Кажется, имеется возможность пополнить нашу материальную часть, так что утром я убываю. Оставляю за себя капитана Пилькова. Вопросы есть? Вопросов нет. Очень хорошо!..
Александр вылез из «доджа» и отряхнул гимнастёрку от дорожной пыли. Затем осмотрелся — удивило необычно большое количество охраны и её вид. Домик посреди сада охраняли не обычные автоматчики, а товарищи из НКВД, матёрые «волкодавы», сразу безошибочно определённые Столяровым по ухваткам.
— Кто вы такой, товарищ подполковник?
— Командир отдельного батальона трофейных танков подполковник Столяров. Прибыл к генералу Соколовскому за получением материальной части.
— Проходите, товарищ командир. Нас предупредили о вашем визите.
Майор НКВД предупредительно распахнул калитку, и подполковник вошёл внутрь двора. «Ого! Высокое начальство пожаловало, видать…» Отметил он новенькие «ГАЗ М1», тщательно укрытые маскировочными сетями. Прошёл к крыльцу, и тут ему путь заступили двое лейтенантов того же ведомства.
— Товарищ подполковник, сдайте, пожалуйста, ваше оружие. Получите его обратно при выходе.
Пожав плечами, Сашка вытащил из кобуры «ТТ» и положил на стол. Затем шагнул внутрь дома и едва не споткнулся от удивления — за накрытым к чаю столом вместе с Соколовским и Членом Военного Совета западного Фронта Булганиным сидел сам Иосиф Виссарионович.
— То-то-товарищ Сталин?!!
— Здравствуйте, товарищ Столяров. Рад вас видеть, рад, что ви живы. Особенно рад, что ви растёте в званиях.
— Товарищ Сталин! Да я… Да вы…
— Присаживайтесь, товарищ Столяров. Чаю не желаете?
— Товарищ Сталин…
— Садитесь, садитесь. Я думаю, что товарищ Соколовский не будэт против такого боевого командира. Вот видите, товарищ Соколовский этого молодого командира Красной Армии? Если бы все наши командиры были такие, как товарищ Столяров, то нам не оставалось би желать большего. Товарищ Столяров воюет с первого дня войны, и, как видите, живой, здоровый, грудь в орденах. И все награды получены им заслуженно, в бою. За что получили орден Суворова, товарищ Столяров?
— За Курскую Дугу, товарищ Сталин.
— А вот этот Орден?
— За Сталинград, товарищ Сталин.
— А этот? Красной звезды?
— За оборону Москвы, товарищ Сталин!
— Вот, видите товарищи, какой боевой офицер. Ви, товарищ Столяров, сейчас командуете батальоном?
— Отдельным батальоном трофейных танков, товарищ Сталин!
— И много у вас техники?
— Сорок шесть единиц, товарищ Сталин! Есть всякой твари по паре.
— Поясните, товарищ Столяров.
— В основном на вооружении части трофейные «T-IV», правда, последних модификаций, с длинной пушкой. Но имеются и другие модели германских танков, к примеру — «пантеры».
— А у вас лично, товарищ Столяров, какой командирский танк?
— «Тигр», товарищ Сталин.
— Серьёзная машина. Видел. И где ви его добыли?
— Захватил в бою, товарищ Сталин.
— Герой! Молодец! А что ви скажете по поводу этого германского танка? Откровенно?
— Если честно, товарищ Сталин, то машина страшная. Как ни горько мне об этом говорить, но ничего подобного ему у нас нет. Но у этого танка есть одно большое «НО»! Эта игрушка штучной работы, и много таких танков немцы при всём желании выпустить не смогут.
— Правильно, гаварите, товарищ Столяров. Штучной работы танк. А у нас — массовое, конвейерное производство. А что касается лучших машин для лучшей в мире Армии — то ПОКА нет, товарищ Столяров. Думаю, что к осени будет…
Верховный хитро прищурился, а Столяров всё никак не мог прийти в себя от неожиданности и восторга. Ещё бы! ВНОВЬ увидеть САМОГО! Несгибаемого Вождя, истинного Правителя, не бросившего свой народ в тяжелейшие дни фашистского наступления под Москвой, не сбежавшего, подобно прочим членам Правительства ни в Куйбышев, ни в Горький…
— Ви, товарищ Столяров, насколько мне известно, не только храбрий командир, но и ершистый товарищ. С Жуковим не ладите по прежнему?
— Товарищ Сталин! Да не могу я! — Сашка осёкся. Он едва не «настучал» на другого человека. Не сделал то, что он сам, его семья и друзья считали самым низким на свете.
— Всё знаю, товарищ Столяров. Но бивают моменты, когда смерть многих спасет жизни ещё больших.
— Если бы так, товарищ Сталин… Если бы так…
— Хорошо, товарищ Столяров. Оставайтесь при своём мнении. Но помните русскую пословицу — Как верёвочке не виться…
— Понял Вас, товарищ Сталин.
— Очень хорошо, товарищ Столяров. А как ваш брат, Владимир?
— Не имею вестей о нём уже два года. Из дому писем нет. Видно, пока пишу, пока дойдёт — у меня адрес сменяется…
— Плохо, товарищ Столяров. Очень плохо. Не в том смысле, что ви не пишите, а в том, что письма не успевают доходить. Товарищ Булганин, разберитесь, пожалуйста, с этим вопросом. И если наркомат товарища Кагановича не начнёт работать так, как положено — передайте ему, что ми имеем возможность заменить товарища Кагановича на товарища Артемьева, или Иванченко, или Махарашвили. На любого другого, которий будет работать сам лично, и заставлять работать других. Или он хочет встретиться с Лазарем раньше положенного срока? Сколько можно вислушивать жалоби на плохую работу почты?! А что касается вашего брата, товарищ Столяров, то могу сказать, что он жив, здоров, воюет, как положено гвардейцу. Так что, хорошая у вас семья, товарищ Столяров! Настоящая, советская! Передайте мою благодарность родителям, так хорошо воспитавших своих сыновей! Низкий поклон им от товарища Сталина.
— Спасибо Вам, Иосиф Виссарионович, за доброе слово! Спасибо! От всего сердца спасибо!
— Не благодарите, товарищ Столяров. Это я благодарен судьбе, за то что она меня выдвинула в вожди ТАКОГО НАРОДА…
Александр Столяров не знал, что ещё зимой, сразу после окончания Сталинградской Битвы Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел фашистской Германии написал следующие строки:
«… В те тяжёлые дни после окончания боёв за Сталинграду меня состоялся весьма примечательный разговор с Адольфом Гитлером. Он говорил — в присущей ему манере — о Сталине с большим восхищением. Он сказал: на этом примере снова видно, какое значение может иметь один человек для целой нации. Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941–1942 годах, вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан только железной твёрдости этого человека, несгибаемая воля и героизм которого призвали и привели народ к продолжению сопротивления. Сталин — это именно тот крупный противник, которого он имеет как в мировоззренческом, так и в военном отношении… Создание Красной Армии — грандиозное дело, а сам Сталин, без сомнения — историческая личность совершенно огромного масштаба.»
Так же, с восхищением и уважением вспоминали о нём и Уинстон Черчилль, и Рузвельт, и де Голль. Все, кому довелось общаться с Иосифом Виссарионовичем Сталиным. За исключением, естественно, тех, кто его ненавидел и оболгал после смерти, хотя ещё в Древнем Риме было сказано: О мёртвых, либо хорошо, либо — ничего…
…Паровоз дал гудок. Зашипел пар, лязгнула разболтанная за годы войны сцепка вагонов. Александр улыбался. Ещё бы! Видел САМОГО, да и возвращался не с пустыми руками — по распоряжению Иосифа Виссарионовича ему были выделены четыре захваченных немецких самоходных орудия. Два «Носорога», один «Медведь», и одна «Штуга» новейшей модификации. Прекрасное пополнение для его части. Особенно «Носороги». Поплыли вначале медленно, а потом всё быстрее и быстрее фронтовые пейзажи за окном: сгоревшие дома, разрушенные заводы и мосты, и могилы… Множество уже начинавших оплывать холмиков со скромными пирамидками, увенчанными звёздочками… Подполковник отвернулся и прошёл в глубь теплушки. Устроился на нарах и задремал…

Глава 34

— У-У-У!!!
Истошно загудел мощный паровоз, подтаскивая небольшой состав из четырёх вагонов к новенькой платформе. С шипением вырвалось облако белоснежного пара. С площадок торопливо соскакивали бойцы охраны, строились по периметру платформы. Блестели в лучах зимнего солнца примкнутые штыки винтовок. Александр стоял во втором кольце оцепления, чуть поодаль, но видел происходящее неплохо. Вот все замерли, наконец. Открылась дверь покатого классного вагона. На перрон шагнул невысокий военный в фуражке, следом блеснуло пенсне второго пассажира, в котором Столяров опознал Берию. И вот показался ОН… Широкоплечий, в простой шинели без погон и такой же фуражке. Что-то бросил военному, тот резко взял старт и унёсся к последнему вагону, нелепо вскидывая коленки, вскоре вернулся, о чём то доложил, и все трое неторопливо двинулись по заснеженной платформе к вокзалу… Возле вытянувшегося по стойке «смирно» Александра Сталин вдруг остановился и взглянул на него:
— Товарищ боец, у вас очень интересные глаза… такие я видел только один раз в жизни… У вас нет родственников? Брата, например?
— Есть, товарищ Сталин! Владимиром зовут. Владимиром Столяровым!
— А, понятно. Вы, значит, младший? Как вас зовут?
— Александр, товарищ Сталин!
— Плохо, Александр Столяров. Очень плохо. Ваш брат уже полковник. Командует целым полком, а вы всё рядовой. Позорите своего брата!
— Товарищ Сталин…
Внезапно шедший позади Иосифа Виссарионовича Берия нагнулся и что-то прошептал ему на ухо. Сталин заметно смутился, затем произнёс:
— Извините, товарищ Столяров, я был не прав. Не знал. Товарищ Власик, пусть товарищ Столяров сопроводит нас. Вы же воевали здесь?
— Так точно, товарищ Сталин. С первого дня.
— Вот и хорошо. Следуйте позади нас. Если что нам будет непонятно — мы спросим. Не забыли ещё город?
— ТАКОЕ — не забудешь, товарищ Сталин…
Тот чуть заметно усмехнулся в усы.
— Такой же точно, как брат. Тоже всё время — товарищ Сталин, товарищ Сталин… Идём, Лаврентий…
Они шли по городу. Молча. Изредка Сталин спрашивал о чём то окружающих, но чаще просто смотрел. На иззубренные остатки стен, на зияющие проломы чудом уцелевших зданий… Он долго стоял возле «Дома Павлова», затем снял фуражку и молча поклонился, после чего процессия двинулась дальше. Столяров шагал позади. Глядя в спину Вождя. Он пытался понять, что думает человек, стоящий во главе страны в самую лихую годину её существования… А Сталин возвращался с конференции в Тегеране. Там в ноябре-декабре он встречался с президентом САСШ Рузвельтом и премьер-министром Британской Империи Черчиллем. Рузвельт по прежнему обещал и юлил, Черчилль — не скрывал своего враждебного отношения к СССР. Переговоры были тяжёлыми. Да ещё эта постоянная угроза фашистской диверсии. Достаточно сказать то, что американец вынужден был поселиться в советском посольстве, что вызвало тихую истерику у сэра Уинстона. Хороши союзники! Именно так. Когда Советский Союз нуждался в сырье, в продовольствии, в военных материалах в предверии решающей битвы летом этого года они полностью прекратили поставки по ленд-лизу, ничем не мотивируя своё решение. Вместо конкретных сроков открытия Второго Фронта — пустая болтовня о послевоенных польских границах. Американцы лезут на Балканы. Правда, Рузвельт предлагает создать после войны нечто вроде Лиги Наций. Называет это Мировой Полицией. Но зачем он пытается пристегнуть к нам Китай? Раздробленный, проворовавшийся, нищий? Да, мы — победим. В этом нет сомнения. Германия нанесла нам огромный, неисчислимы ущерб! Достаточно посмотреть на Сталинград. А сколько таких городов и деревень по всей России? Да везде. Где ступила нога оккупанта — там нет ничего целого… СССР победит. В этом нет сомнения. Да, тяжело, с кровью, но победит. А что — потом? Не зря Черчилль спрашивал Рузвельта о том, что он желает видеть между русскими белыми снегами и меловыми скалами Дувра, получив в ответ «отлично укреплённые позиции». Этим союзникам нужно одно — чтобы и мы, и немцы как можно больше убивали друг друга. Как можно больше разрушали, ломали, уничтожали. А они будут набивать свои карманы. Толстеть и жиреть. Ленинград по — прежнему в блокаде. Там мрут люди. Да, есть дорога, качаем топливо, везём продукты. Но мало, мало! Янки хотят поставить свои войска в Дании, Норвегии, Германии. А ЗАЧЕМ? Ясно же, что освобождать эти страны будет русский солдат. Разве станут американцы воевать с немцами? Нет. Нет. И ещё раз — нет. Просто не смогут. Так почему он, Сталин, должен соглашаться? Почему должен позволить заокеанским ненавистникам коммунизма и первой в мире социалистической страны организовать базы для нового нападения на Советский Союз? Прекрасно понимая, что ВТОРОЙ подобной войны мы не вынесем? А французы? Черчилль хочет уничтожить Францию нашими руками. Он не желает её усиления. А нам, СССР выгодно, чтобы у Империи был противовес на материке. Де Голль нами признан. Это ОЧЕНЬ неприятный сюрприз сэру Уинстону. Как он исходил злобой на конференции… Ничего. Пошипит, да перестанет. Давно бы уж пора понять, что времена Империй ушли. Далеко в прошлое. Он ещё надеется на то, что сильная и могучая Америка бесплатно поможет восстановить Англии её колониальные владения. Наивный дурак! Чтобы янки сделали для кого-нибудь что-то бесплатно? Если только в пропасть связанного столкнуть… Не зря Рузвельт мне доверительно сообщил, что этот жирный осёл со своими непомерными притязаниями его раздражает… И в самой Америке не всё ладно. Достаточно вспомнить их троицу из Госдепартамента: Альфреда Берля, Джимми Данна, Брекнриджа… Не зря Пирсон прямо завил, спасибо их «свободной» прессе: «…хотели бы на самом деле, чтобы Россия подверглась как можно более обильному кровопусканиям — и русские знают это». Проболтался. Высказал в лицо то, что, впрочем, не слишком то и скрывалось… Но Второй Фронт… Без сомнений, они откроют его в следующем году. Почему? Да просто уже видно, что Красная Армия обязательно ВЫИГРАЕТ войну. А если СССР будет единоличным победителем? Объединит ВСЮ Европу под коммунистическим знаменем? ЧТО тогда будут делать они? Поэтому понятно, что и американцы, и англичане, особенно этот Черчилль, ослеплённый ненавистью к Советам, будут делать ВСЁ, чтобы принизить заслуги Красной Армии, чтобы лишить СССР выстраданной в муках победы. А этого допустить нельзя… Никак нельзя… Не зря этот жирный боров так суетился по поводу Балкан. Что там сказал этот англичанин? «Черчилль всё вновь и вновь обращал внимание на те преимущества, которые могли быть получены, если бы западные союзники, а не русские, оказались освободителями и оккупировали некоторые столицы, такие, как Будапешт, Прага, Вена, Варшава…» Сам толстяк высказался более, чем откровенно: «Вопрос стоит так, готовы ли мы примириться с коммунизацией Балкан и, возможно, Италии? Наш вывод должен состоять в том, что нам следует сопротивляться коммунистическому проникновению и вторжению»… Сэр Уинстон настаивает на признании польского эмигрантского Правительства. Эти сволочи увели целую армию которую мы, отрывая от себя так необходимое нам оружие, снаряжение, боеприпасы снарядили в самый трудный момент сорок первого года. Да ещё обвиняют в катынском расстреле. Будто это мы перестреляли их офицеров… Поляки верят Геббельсу, маленькому колченогому уродцу. А ведь именно он и признал, спасибо нашей разведке, научились работать: «К сожалению, в могилах Катыни были обнаружены немецкие боеприпасы… Если это станет известно врагу, то от всей катынской истории придётся отказаться». И тем не менее, мне пришлось согласиться с предоставлением союзникам аэродрома для челночных рейсов бомбардировщиков. Пусть возьмут под Полтавой. Но при первой же попытке что-либо предпринять против нас — я придумаю, как им отбить охоту НАВСЕГДА лезть к нам. Под любыми предлогами… Но воевать — страна обессилена. В тылу — рабочая неделя шестьдесят шесть часов, 700 калорий паёк, люди выдыхаются. Почти все мужчины на фронте, у станков, за штурвалами тракторов — дети, подростки, женщины. Варят сталь, собирают танки, растят хлеб. Сколько мы ещё выдержим? Не рухнет ли от нечеловеческого перенапряжения первая в мире страна Советов? И что же тогда делать? Японцы передали через посольство в Швеции германские предложения мира с СССР на условиях автономии Украины и помощи в борьбе с западными «демократиями». Согласиться? Ведь дальнейшая война означает смерть ещё тысяч и тысяч людей, разрушение множества городов и деревень… Или продолжать войну, невзирая ни на что? Что же делать? И Яков… Любимый сын. Без вести пропавший том же огненном сорок первом. Командовавший противотанковой батареей… Гитлеровцы передали через Красный Крест предложение об обмене его на Паулюса. Знаю, никто не сказал бы ни слова против. Но как бы я тогда смог смотреть тысячам, десяткам тысяч матерей, чьи дети томятся в плену?! Тем, чьи дети пали в неравной борьбе?! Яша… Любимый сын… Первенец, наследник… Мне доложили, что он ведёт себя достойно в плену. Взяли раненого, обеспамятшего… И он не сдастся, выстоит. Сталина — не сломать! Я верю в чудо. И надеюсь…
Александр шёл следом за небольшой группой военных и гражданских, окруживших широкоплечего человека в простой шинели без погон и такой же фуражке без всяких эмблем, кроме обычной красноармейской звёздочки. О чём он думал? Что сейчас решалось в его усталом, измученном нечеловеческом напряжении мозге? И чем обернутся решения Вождя? Столяров верил, что Красная Армия победит… Они прошли по разрушенному Сталинграду, вернулись на вокзал. Сталин о чём то негромко разговаривал с Маленковым и Берия, а Александр стоял поодаль, не зная, что ему делать. Внезапно Верховный прервал разговор и махнув рукой направился к нему. Сашка торопливо вытянулся, но тот устало улыбнулся:
— Спасибо вам, товарищ Столяров.
— За что, товарищ Сталин?!
— За то, что вы есть. Вы, простые советские люди. Те, кто остановил врага, те кто бьёт врага, те, кто УНИЧТОЖИТ врага. Спасибо вам, товарищ Столяров. Воюйте, как воевали раньше. Бейте гадов.
Он протянул руку, Столяров несмело пожал её, ощутив крепкое, не по возрасту ответное рукопожатие.
— Надеюсь, товарищ Столяров, встретиться с вами в Берлине. Не подведёте товарища Сталина?
— Никак нет, товарищ Верховный Главнокомандующий!
— Хорошо. Можете быть свободны…

Глава 35

Двигатели самоходок надсадно ревели, окутывая машины сизым дымом. Нелегко было согнать их с платформ, но всё же подчинённые Столярова справились с задачей на «отлично». Вся полученная подполковником техника была благополучно доставлена в расположение части. Сам командир новоиспечённого отдельного батальона сидел вместе со своим заместителем и распивал чай с ещё тёплыми булочками. Среди приданных подразделению военнопленных отыскался настоящий гамбургский пекарь, и теперь советские бойцы частенько лакомились настоящими немецкими пирогами с яблоками и прочими европейскими изысками. Надо сказать, что вообще то немцы вели себя прилично — смирно сидели в расположении, аккуратно, без всяких хитростей занимались порученной их попечению техникой. Сложнее было с нашими солдатами: почти все их них были бойцами со стажем и повидали всякое… И сгоревших товарищей, и замученных мирных жителей, и многое другое. Почти каждый из них потерял на войне своих близких, и переломить себя им было нелегко. Вот же он, враг, ковыряется в моторе танка в своём парусиновом комбинезоне. А может, именно он раздавил своей самоходкой мою хату, под развалинами которой погиб мой ребёнок?! Или его брат направил ствол пушки, и вылетевший из неё снаряд пробил броню, под которой был мой отец? А может, его знакомый расстрелял тот эшелон, в котором спасалась от нашествия моя мать?! Но постепенно всё становилось на свои места. Даже самые отъявленные ненавистники становились мягче, увидев, как тщательно тот же самый Франц или Ганс регулирует капризный карбюратор «майбаха». Как колдует над прицелом, сбитым попаданием твоего снаряда Отто или Вилли… А вечерами из тщательно охраняемого барака бывшей МТС доносятся звуки губной гармошки, немного гнусаво наигрывающей совсем не бравурные, а печальные народные песни. Русские и немцы трудились бок о бок, ели одну и ту же пищу, пили один и тот же чай, а ТАКОЕ всё же невольно сближает. И те, и другие невольно убеждались, что, оказывается, русский Иван не имеет рогов и хвоста, а немецкий Фридрих по вечерам предпочитает не пить кровь младенцев, а сидеть во дворе и вырезать перочинным ножиком из дерева смешные фигурки, которые он с удовольствием дарит всем встречным и поперечным… Время шло. А вместе с ним часть слаживалась, приходила в нормальное боевое состояние…
— Что, Валера, завтра в путь- дорожку?
— Да. Я уже и карты новые получил. До самого Киева.
— Ого! Размах впечатляет! А знаешь, к кому мы в подчинение попали?
— Откуда… Это не по моей должности.
— С чего ты взял, что не по твоей? Ещё как по твоей! Ты же у нас зам. Так вот, слушай, направляемся мы в распоряжение полковника Рудченко, командующего девятым танковым корпусом. Не слыхал?
— Нет, честно говоря. Но почему же он ещё не генерал? Ведь всё-таки — корпус! Не шутка.
— А Локи его знает! Во всяком случае, девятый корпус стоит в резерве шестидесятой армии Черняховского. А это значит, что киев будем брать мы.
— Ясно. Про Черняховского слышал только хорошее. Солдат бережёт, на бойню — не бросает. Справедлив.
— Я тоже о нём хорошего мнения, хотя воевать под его началом не довелось. Ну, ладно. Пройдёмся по расположению, ещё раз всё посмотрим своими глазами, и спать. Выступаем в семь утра. Позаботься, чтобы топлива хватило.
— Так точно!..
Солнце палило нещадно. Броня машин накалилась до такой степени, что можно было получить ожог, коснувшись металла голой рукой. Пыль проникала всюду, скрипела на зубах, покрывала лица людей, делая их похожими на маску. Столяров на своём «тигре» шёл в первом эшелоне. Его беспокоило только одно — выдержала бы техника, А люди, что ж, советские люди ВЫДЕРЖАТ всё! Рвались гусеницы, закипали моторы, и немцы, облепив повреждённую машину быстро приводили её в порядок. Ни разу Столяров не услышал от них, что всё. Кранке. Капут. Они делали своё дело на совесть. А раз подполковник увидел, как один из наших бойцов делит с германским механиком, повредившим руку, индивидуальный пакет… И невольно Александру закрадывалась в голову вообще-то крамольная мысль о том, что лучше бы и нам и им было не воевать, а дружить. И тогда никто не был бы страшен ни СССР, ни Германии…
— Немцы! Немцы с тыла!
Истошный вопль раздался снаружи. Двери мазанки распахнулись, и оттуда выкатились офицеры, на ходу заряжая оружие и рассыпаясь по укрытиям. Действительно, с востока двигалась длинная колонна техники. Угловатые силуэты «четвёрок», самоходки разных типов, и даже один тяжёлый «тигр»… под красным знаменем. А ещё пылили полугусеничные тупоносые броневики с советскими пехотинцами, тащили тяжёлые «ахт-ахт» советские «ЗИС-6» и ленд-лизовские «студебеккеры».
— Отставить тревогу! Это свои!
Прогремел бас командира корпуса полковника Рудченко. Он стоял на крыльце и наблюдал за приближающейся колонной. Между тем, несмотря на команду, напряжение нарастало. Рефлексом стали эти острые грани башен, рубчатые гусеницы, набалдашники на стволах… Тигр, подвывая мотором приблизился, и. качнувшись, замер на месте. Из люка неторопливо вылез танкист в чёрном советском комбинезоне, процокал подковками по броне, затем срыгнул и подойдя к полковнику чётко отдал честь и отрапортовал:
— Товарищ полковник, командир второго отдельного батальона трофейных танков подполковник Столяров вместе с подчиненными. Прибыл в ваше распоряжение.
— Очень приятно познакомиться, товарищ Столяров. Полковник Рудченко, Григорий Степаныч. Командир девятого танкового корпуса. Добро пожаловать! Идёмте в хату, подполковник…
… Земля заходила ходуном от залпов сотен гвардейских миномётов и орудий. Вносил в артподготовку свой вклад и батальон Столярова. Гулко бахали тяжёлые орудия «Носорогов» и «Медведя», Задрав стволы к небу, вели огонь восьмидесяти восьмимиллиметровые зенитки артиллерийского взвода. Звякали длинные гильзы, суетились подносчики, копошились в открытых рубках экипажи. Подполковник взглянул на часы — время! Александр нырнул в башню, задраил за собой люк. Чуть слышно скрипнула кожа сиденья, когда он устраивался поудобнее.
— Радист!
Гарнитура зашумела эфиром.
— Пятьдесят пять! Пятьдесят пять! Пятьдесят пять! Пошли, ребята!
Двигатель взревел, и танк понёсся вперёд, через линию наших окопов. Впереди всё было затянутой сплошной стеной дыма и пламени. Столяров почувствовал, как забурлила кровь в жилах, как стало всё заволакиваться багровой пеленой битвы… Огромная махина неслась в клубах пыли по плоской степи, словно катер по волнам. Точно так же из под гусениц клубами вырывалась белая пыль, так же подбрасывало машину на незаметных ухабах и рытвинах…
— Окопы!
— Прибавить скорость!
ДЗИНЬ! Александр отшатнулся от перископа, в глаза ударило бело-фиолетовым. Рикошет!
— Слева фаустник!
— Пулемёт!
Глухо зарокотал курсовой «МГ», вздымая строчку пыльных фонтанчиков. Машину качнуло, на мгновение мелькнуло пронзительно синее небо с белоснежными облаками, и вновь под широкие траки ложится украинская земля…
Казенник могучей пушки качнулся назад, звякнула гильза, зашипел воздух, продувая канал ствола.
— Полосатик справа, четыреста!
— Бронепрожигающим! Огонь!..
Донный трассер влип точно под срез башни, проломив тонкую броню верха. Практически мгновенно из всех щелей и люков рвануло ослепительно белое пламя, а ещё через мгновение квадратная башня воспарила к небу, на мгновение зависла, а затем камнем рухнула вниз, зарывшись в землю. «Тигр» тряхнуло с такой силой, что Столяров чуть не откусил себе язык.
— Мать! Дмитрий! Что случилось?!
— Попали в нас, товарищ командир! Но мы едем, едем! Всё в порядке!..
«Шестёрка» чуть качнулась, переваливаясь через бруствер траншеи, затем застыла на месте. Гусеницы заворочались в разные стороны, и вот уже осыпается земля под широченными траками, хороня тех, кто думал укрыться… Какой-то унтер бросается с ящиком мины к захваченному русскими «тигру», но его сносит длинная трассирующая очередь из подоспевшей к месту боя «четвёрки», а позади них уже грохочут русские «тридцать четвёрки»…
— Двенадцатый, я — Первый! Молодцы! Продолжайте атаку! Прорыв будем развивать своими силами! Идите на Глухов! Идите на Глухов!
— Первый, я — Двенадцатый! Вас понял, выполняю…
Александр досадливо мотнул головой и переключил передатчик на внутреннее переговорное устройство.
— Дима, вперёд! Движемся до упора.
— Понял, командир!
Двигатель взревел, и машина помчалась дальше.
— Наводчик! Огонь по своему усмотрению. Радист, передать всем — ВПЕРЁД!..
Стальная колонна проламывалась сквозь вражескую оборону. Позади оставались раздавленные трупы, горящие грузовики, разрушенные блиндажи. били пулемёты, орудия танков стреляли практически без остановки. Среди фашистов вспыхнула настоящая паника, но, к чести германского командования надо отметить, что они УМЕЛО воевать. Вот и сейчас, после того, как первый шок от удара прошёл, оно подтянуло к месту прорыва отборные части эсэсовцев, и во фланг разворачивающемся корпусу ударили «пантеры»… Ничего этого Столяров не знал. Он был всецело поглощён поставленной перед ним задачей — взять город Глухов… А позади схлестнулись две стальные армады. Крупповская сталь против уральской брони. Взлетали над затянутым гарью полем кольца дыма, безошибочно указывающие на детонацию боезапаса, расстилались по земле рассыпавшиеся траки, взмывало к небесам синее пламя буны. Бойцы стояли насмерть. Бухали ПТР, целясь в смотровые щели, чтобы ослепить врага, расчёты противотанкистов, шедшие в первых ряда наступающих, выкатывали свои пушки на прямую наводку, сбивая гусеницы… Они вначале просто выстояли. Затем — перемололи, и, наконец, вновь двинулись вперёд…
— Слева два — противотанковая батарея. Ещё пять — зенитки на прямой наводке. Окопы.
— Ясно. Вас понял, разведка. Сворачивайтесь. Мы выступаем…
Колонна шла в полной тишине. Подполковник строжайше запретил открывать огонь, пока их не разоблачат. Экипажи нервничали- ещё ни разу никто не ходил в атаку ТАКИМ образом… Белели кулаки на рычагах, вжимались зрачки в окуляры прицелов, заряжающие держали на руках снаряды, чтобы не потерять ни мгновения когда всё НАЧНЁТСЯ… Пять километров. Три. Один. Пятьсот метров… Вот уже кто-то из фашистов вылез на бруствер, что-то приветственно заорал, размахивая пилоткой… Двести метров… Пятьдесят…
— ОГОНЬ! В атаку!
Колонна рассыпалась по сторонам, тем самым знаменитым немецким колоколом, или клином. Тяжёлый «тигр» впереди, по бокам — средние «четвёрки», в середине — остальные. Орудия били без остановки, пулемёты поливали траншеи, словно пожарные шланги. Мгновенно позиции заволокло дымом и огнём… Массивный лоб с длинной пушкой, увенчанной набалдашником вывернулся из сплошной стены дыма и с лязгом обрушился на зенитку. Под днищем что-то заскрежетало, со звоном лопнуло, танк на мгновение замедлил ход, и вновь рванулся вперёд, утюжа позиции артиллеристов. Между тем позади оба «Носорога» и «Медведь» шустро развернулись у подножия холма, с вершины которого весь город был словно на ладони. Стволы огромных пушек задрались к небу, затем враз вздрогнули, выбрасывая тяжеленные снаряды. Их грохот на мгновение перекрыл всю симфонию боя, блеснули выбрасываемые гильзы. Орудия чуть шевельнулись, повинуясь командам корректировщика, вновь грохнули. Внизу вспухли разрывы, удачно накрыв выдвигающуюся из центра городка колонну, спешащую на подмогу…
— Пехота — вперёд! Расчистить дорогу танкам…
Рванулись к городу тупоносые броневики, до этого благоразумно державшиеся позади стального клина. За них Столяров не беспокоился — натаскивал сам, а уж равных ему в городских боях не было. Сталинград — это не школа, это АКАДЕМИЯ выживания! И верно, всё прошло отлично. Вначале самоходки поставили дымовую завесу, выплюнув серию специальных снарядов, и под её прикрытием полугусеничные машины подобрались практически в упор. А затем пехота горохом посыпалась через кормовые люки, организовалась в штурмовые группы и начала зачистку. Лёгкие «троечки» шли на подхвате, подавляя огневые точки, пробивая наспех сооружённые баррикады. Бой шёл с подавляющим перевесом в нашу сторону…
…- Занять оборону, продолжить зачистку. Трофеи, пленных — сюда. Радист — связь с командованием, доложить, что приказ выполнен, город — взят!
— Есть!..

Местные жители вначале не поняли, что их освободили, а потом на улицы хлынули те немногие, что уцелели. Они запрудили всё пространство, несли цветы, обнимали бойцов, целовали их. Невесть откуда появился самогон, но подполковник сразу пресёк это дело, стараясь не обидеть никого. 
А затем появились пленные… 
Это были не те самоуверенные, опытные вояки образца сорок первого или сорок второго года. Совсем другие: с растерянностью на лицах, с угодливыми улыбочками, или диким ужасом, написанном на лице. 
Ещё бы! 

Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы… Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя… УБЕЙ… 

Вот к чему призывал Эренбург. Да и другие призывы этого члена так называемого Антифашистского Комитета ДАЛЕКО превосходили самые гнусные выдумки нацистской верхушки… Фактически он призывал к ГЕНОЦИДУ германского населения, не делая разницы ни для женщины, ни для ребёнка, ни для старика. Уничтожить ВСЕХ немцев. Впрочем, этот деятель был далеко не одинок. Пройдут ещё два года и сионисты выдвинут план полного уничтожения мужского населения Германии и стерилизации женского…

Глава 36

— Что, Столяров, теперь не будешь год умываться?
— С чего бы это вдруг?
— Так ведь за руку с самим товарищем Сталиным поздоровался!
Он улыбнулся, вызвав взрыв смеха окруживших его курсантов… Наступил ужин. Все быстро набивали молодые желудки, когда в зале появился дежурный по курсам:
— Курсант Столяров, немедленно к командиру!
Александр с сожалением отодвинул недоеденную тарелку со вторым, торопливо, уже на ходу допил компот, ловко поставив стакан на край последнего стола у самого выхода. Морозный воздух обжёг лёгкие. Быстро пробежал по плацу, взлетел по крыльцу. Адъютант начальника молча кивнул на дверь кабинета.
— Разрешите, товарищ генерал?
— Заходите, полковник Столяров.
Сашка чётко сделал три шага строевым и кинул ладонь к обрезу шапки.
— Курсант Столяров по вашему приказанию прибыл, товарищ генерал!
— Вольно, полковник. Садись.
— Я, товарищ генерал, подполковник…
— Уже нет. Указом Верховного Совета ССР вчера вам было присвоено звание Героя Советского Союза с присвоением очередного звания. Поздравляю.
— Я… Это… Товарищ генерал, правда?!
Тот неожиданно улыбнулся:
— Не ожидал? Приказ сегодня привезли, пока вы в оцеплении стояли. Нашла тебя награда. За Севастополь, парень. Вы у немцев шнельбот увели?
— Было такое.
— Вот. И за сбитые. Тебе одного по положению не хватало. Так решили тебе торпедный катер засчитать. Так то, Герой!
— Спасибо, товарищ генерал! Служу Трудовому Народу!
— Это правильно. А теперь, полковник Столяров, слушай сюда. Учёба твоя кончилась. Вот проездные документы на поезд. Здесь же — новое удостоверение личности, орденские знаки и документы на них. Сейчас пойдёшь на вещевой склад, получишь обмундирование. Его сдашь на швальню, пусть подгонят. После подъёма на занятия не идёшь. Завтракаешь, расход на тебя оставят, садишься в нашу «эмку», едешь на вокзал. Железнодорожный комендант в курсе. Место тебе на поезд будет. И вперёд.
— Разрешите поинтересоваться, товарищ генерал? Куда?
— Как ты знаешь, за линию фронта тебя никто отправлять не будет. Поедешь домой. В свою часть, полковник. Только пойдёшь не командиром полка, а авиадивизии. На смену Наумову.
— А он? Что с ним?
— Любопытный ты, Столяров! Задело его при бомбёжке. Ничего особенно страшного нет, но в госпитале ему придётся полежать месяца два-три. И летать уже не будет. Так что давай за звёздочки.
Седовласый генерал извлёк откуда то пузатую бутылку и два стакана. Тихо вздохнул на тему, что такой напиток приходится из простых гранёных употреблять, щедро плеснул янтарной жидкости на дно и чокнулся:
— Дай Бог — не последние!
— Спасибо, товарищ генерал!..
…За дверями теплушек мелькали сожженные города, деревни, сёла. Торчали, словно гнилые зубы, чёрные закопчённые печи на пепелищах. Изредка тянулись в хмурое зимнее небо слабые дымки, выбивающиеся словно из-под земли. А впрочем, действительно из-под земли: люди жили в землянках, старых блиндажах, чудом уцелевших подвалах. Но, несмотря на ужасающую разруху, жизнь продолжалась. На коротких остановках, если они приходились на какой-либо населённый пункт, вагоны окружали жители. Кто искал родственников или знакомых, кто-то выменивал на самогон или вещи продукты. Мальчишки, одетые в невообразимое тряпьё выпрашивали у военнослужащих звёздочки. Словом, освобождённые районы начинали потихоньку оживать. Да и то, ушёл в прошлое страх за свою жизнь, за то, что тебя остановят на улице. Расстреляют просто от скуки, повесят якобы за помощь партизанам, или угонят, поймав на облаве в Германию. Люди словно распрямились. Да, тяжело. Неимоверно тяжело! Нет еды, нет жилья, нет топлива. Ничего нет. Зато — есть жизнь. И свобода… а ещё — радостные вести с фронта — почти каждый день замолкает радио, затем в тревожной тишине звучат позывные, известные каждому советскому человеку. И после торжественных аккордов песни «Широка страна моя родная» звучит бархатный голос Левитана: «Говорит Москва. От Советского Информбюро. Сегодня наша доблестна Красная Армия освободила от врага…» И перечисляются вновь сёла, посёлки и города, как в сорок первом… Только тогда мы отдавали их, а сейчас — ОСВОБОЖДАЕМ! Несём освобождение от коричневой чумы, от фашистской неволи. Нелегко даётся это. Вон за окном мелькают до сих пор неубранные, присыпанные снегом останки «тридцать четвёрок» и «Т-60». Громоздятся грудами металлического красного от ржавчины лома «четвёрки» и «тройки»! Вперемежку с остальными номерными фрицевскими танками… А иногда Столяров снимал с головы шапку, завидев торчащий из земли характерный хвост штурмовика… Чем ближе к фронту, тем плотнее идут эшелоны, тем чаще попадаются навстречу теплушки с красными крестами, платформы с изуродованной техникой. Скоро фронт. Уже совсем скоро…
Он проснулся от далёкого грохота, услышанного даже через ленивый перестук колёс. Совсем рядом уже, раз канонаду слышно…
— Из вагонов! Выходи из вагонов! Поезд дальше не идёт, освободите вагоны!
Александр спрыгнул на грязный снег и ухватил пробегавшего мимо бойца за рукав ватника:
— Товарищ боец, где мне найти коменданта станции?
— А от туточки, товарыщу полковник. За тем составом палатка буде, тамочки вин и буде.
— Спасибо, товарищ боец…
Столяров нырнул под теплушку — и точно, солдат не обманул: здоровенная палатка с косо висящей надписью «Военный комендант». Откинув полог, полковник вошёл внутрь. Донельзя замотанный майор вскинул красные глаза:
— Слушаю вас, товарищ полковник?
— Полковник Столяров. Следую согласно предписания в хозяйство Наумова.
— Так это вас тут «виллис» дожидается?
— Наверное.
— Петренко. Петренко, твою мать! Позови водителя с машины! Товарищ полковник прибыли!
Через минуту в палатке появился усатый старшина в новеньком полушубке, отдал честь:
— Старшина Лыскевич по вашему приказанию прибыл!
— Вот старшина, товарищ полковник. Следует к вам в часть. Вы за ним прибыли?
— Извините, товарищ полковник, ваша фамилия Столяров?
— Да. В чём дело, старшина?
— А, извиняюсь, можно ваш документик глянуть?
Про себя Столяров усмехнулся — знакомые ухватки. Особист. Под старшину играет. Ну да — одна школа. По ухваткам догадается или нет? Молча полез в карман, достал предписание, показал. Старшина внимательно пробежал взглядом и расцвёл:
— К нам, товарищ полковник. Точно к нам. Вы уж извините, служба. Положено мне.
Александр, пряча бумаги обратно, бросил:
— А что, офицеров из штаба дивизии меня встретить не нашлось?
— Так это, товарищ полковник, у нас ахфицеров то раз-два и обчёлси. Все заняты, свободных никого.
Водитель вдруг намеренно стал коверкать язык…
— Ладно, поехали…
Старшина предупредительно распахнул дверцу машины, затем запрыгнул сам, взревел мотор. Со «звоном», фасонисто воткнулась передача, автомобиль словно прыгнул с места и исчез в ночной темноте…
Слабый свет фар, приглушенный синими светофильтрами выхватывал из темноты причудливые силуэты лошадей, тянущих сани, иногда попадались колонны пехоты в новеньких полушубках. Мелькали силуэты тщательно затянутых брезентом «катюш» на самых разных шасси. Ползли по целине, разгребая снег, танки. Александр полез в карман и, вынув из портсигара папиросу, закурил. Дорога проходила в тишине, только гудел мотор, да иногда лицо полковника отражалось в лобовом стекле, озаряемое вспышками табака при затяжках.
— Представился бы, старшина.
— Старшина…
— Это ты кому другому впаривать будешь. Давай ка по честному.
Тот усмехнулся:
— Капитан Белоговцев, начальник особого отдела дивизии.
— Это другое дело. Полковник Столяров. Александр Николаевич. Назначен командиром дивизии. Но это вам должно быть известно.
— Конечно, товарищ полковник. Уже доложили. Ещё два дня назад. Телефон, он знаете, побыстрее поезда будет…
— Ясное дело. Двадцать четыре.
— Семнадцать. И ещё два.
— Докладывайте.
— Дивизия понесла сильные потери. Где-то около шестидесяти процентов в технике и около половины лётного состава. Поэтому будете ждать пополнение. Если ничего непредвиденного не произойдёт.
— А может?
— Вполне. Мы в подчинении Рокоссовского. А он…
— Знаю. Ещё в сорок первом слыхал. Толковый командир.
— Толковый. Грамотно воюет. Но дальше. По приказу Верховного Главнокомандующего союзникам будет предоставлен аэродром под Полтавой. Для их тяжёлых бомбардировщиков.
— Ясно.
— Так вот, ваша задача — контролировать их действия. Чтобы ничего и никого.
— Кто ещё в курсе?
— Вы. Я. И те, кого вы сочтёте возможным привлечь, естественно, не разглашая истинных целей.
— Понятно.
— Кроме того — в вашем распоряжении на крайний случай будет находится спецкоманда госбезопасности в самой Полтаве. Ребята там находятся под видом ремонтных мастерских Фронта.
— Понятно. Что ещё?
— По нашим сведениям, резко оживилось сионистское подполье в Москве. Непонятная суета, перемещения, назначения.
— А что в Ленинграде?
Старшина, точнее, капитан, криво усмехнулся:
— А там их НЕТ. Первыми сбежали.
— Понятно…
Наши ребята пытаются выяснить, чем обусловлена такая активность, но пока безуспешно.
— Когда товарищ Сталин разогнал эту шарашкину контору под вывеской «несгибаемых борцов за свободу», они было поутихли… Значит, оживились? А не связано ли это с этим самым аэродромом подскока?
— Наши аналитики тоже так считают.
— Значит, будем ждать наших картавых друзей в окрестностях Полтавы.
— Значит — будем.
— Оповестите ребят из мастерских, чтобы тщательнейшим образом проверяли списки всех прибывающих в Полтаву. Подозрительных — брать под контроль. Особо дерзких — пусть просто ИСЧЕЗНУТ…
— Жёсткий вы, товарищ полковник…
— Я не жёсткий. Я с тридцать девятого воюю. И видел, сколько народу гибнет из-за ДОБРОТЫ и ЖАЛОСТИ. Иногда лучше убрать одного, чем дожидаться, пока из-за него погибнут тысячи…
Мелькнул предупредительно поднятый шлагбаум, который «виллис» проскочил не снижая скорости. Машина, взбив снежную пыль тормознула возле невысокого бугра, покрытого снегом. Капитан козырнул:
— Удачи вам, товарищ полковник…
Неожиданно сам для себя Александр подмигнул:
— Бог не выдаст, свинья — не съест…

Заключение

1943 год действительно явился переломным в борьбе советского народа с национал-социалистической Германией. Именно в этом году впервые затрещал хребет военной машины Третьего Рейха. Автор попытался рассказать о том, что происходило тогда, в этом суровом году. Как на деле ковалась победа такими людьми, как мои герои… К сожалению, они полностью вымышлены, хотя везде, где это было возможно я опирался на рассказы ещё живых очевидцев и участников боевых действий, на имеющиеся в моём распоряжении документы и кинохронику тех лет всех воюющих стран. 
Эта книга далась мне очень тяжело. Дважды я переписывал её заново. Почему? По многим причинам, но самая главная из них — чтобы достичь максимально достоверного изложения происходившего тогда. Можно было пойти лёгким путём, как некоторые другие — к примеру, придумать неведомый полк с неведомыми боями, происходившими в неизвестных никому городах и сёлах. Сделать героев сверхлюдьми, без страха и упрёка, от которых отлетают пули и осколки, которые смерть возят вагонами, а танки грызут зубами. Но я очень постарался их, и тех, кто встречается им на боевом пути сделать обычными людьми. Признаюсь, что прообразы многих из тех, кто описан, сейчас живут рядом со мной и вами. Они вполне реальные люди, со своими радостями и горестями, смехом и слезами. С другой стороны — старался избежать огульного охаивания всех и вся. Эта мода ещё не прошла со времён перестройки и жёлтой прессы. Да впрочем, и с более ранних времён. 
Меня могут обвинить в пропаганде фашизма и антисемитизме. За что? За то что я привёл ряд малоизвестных цитат, тщательно замалчиваемых сейчас и тогда? Или за скрываемые либеральными историками неудобные сведения? Или за то, что я противоречу общепринятым сейчас положениям? Но, простите, мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нравятся картины, написанные Гитлером. Особенно если сравнить их с современной пачкотнёй… Я ненавижу кубизм и авангардизм. Квадрат Малевича — вызывает у меня просто брезгливость и сожаление, потому что я не понимаю, что в нём великого. И не хочу понимать. А вот щемящий лиризм альпийского водопада навевает непонятную грусть. Мне непонятно почему молодого Гитлера не взяли в Академию Художеств Вены. Просто непонятно. Мне непонятно, за что охаивают Иосифа Виссарионовича. Точнее — понятно. И очень хорошо. Даже враги, которые его окружали, и то относились к нему с уважением. А что уважают сейчас? Доллар всемогущий. Никчёмную, дурно раскрашенную бумажку, покрытую каббалистическими знаками и НИЧЕМ не обеспеченную. Называете меня антисемитом? Извините, а ЗА ЧТО? Не потому ли, что сейчас, благодаря умелой пропаганде слова АНТИСИОНИЗМ и АНТИСЕМИТИЗМ стали синонимами? И люди просто не видят разницы между ними? Как между коммунизмом и национал-социализмом? А ведь ещё двадцать пятая Ассамблея ООН в далёком тысяча девятьсот семьдесят пятом году ОСУДИЛА СИОНИЗМ как расовое и человеконенавистническое течение. Как одну из форм НАЦИЗМА. И постановление это никто не отменял. И принято оно было ГОРАЗДО раньше осуждения коммунизма. И подписано это Постановление было всеми ПОСТОЯННЫМИ ЧЛЕНАМИ ООН, включая и США, «самую демократическую страну мира». Впрочем, чего на самом деле стоит «демократия» США мы увидели — и бомбёжки Ирака, и расчленение Югославии, и голод и нищету Средней Азии и Кавказа, освободившихся от «русской оккупации» и «советского гнёта». 
Мне больно. Больно за то, что сотворили с могучей страной, победившей фашизм. Больно за страну, у которой УКРАЛИ победу в Великой войне. Больно видеть, как спиваются, травятся наркотиками и умирают молодые, полные сил люди, у которых украли будущее. Больно. 
Я не считаю себя профессиональным литератором. Я никогда не учился писать книги профессионально. Но я стараюсь быть честным. Насколько это возможно сейчас. 
Да, иногда я утрирую, в частности, изображая самоназначенного спасителем Отечества Жукова. Но я ВЫНУЖДЕН это делать. Почему? Умный — знает. Любопытный — найдёт. 
Идёт война. Настоящая необъявленная война против моего народа. И если мы хотим выжить — пора просыпаться. Нужно вспомнить, что на свете есть такие простые вещи, как семья, а не свободная любовь. Что дети должны расти не в детских домах и на улицах, а в семьях. Что существуют такие понятия, как дружба. Без всяких условий и выгоды. Просто — дружба. Существует доброта, например. Причём не нарочитая, а обычная. Существует понятие товарищества. Обычного товарищества. Не пьяного, а простого. Не пора ли нам вспомнить то, что делает нас людьми? А не животными? Не низводить нашу душу до животного состояния, а просто задуматься — ЧТО останется после меня? Куча цветных бумажек или посаженное дерево? Горстка пепла в урне, или добрая память? Подвергаться умственной деградации, навязываемой нам по телевидению, или прочитать книгу? Причём не ту модную, усиленно навязываемую нам рекламой, того же уровня, что бесконечные слезливо-кровавые или дибильно-юморные шоу по «ящику», а ту, которую ты выберешь САМ. Вспомни, что ты ЧЕЛОВЕК, а не потомок обезьяны.

Сайт автора в Интернете www.lemberg.ucoz.ru
Конец третьей книги.